Читаем Через семь лет… полностью

Она забормотала, не открывая глаз, что-то неразборчивое. Так люди, начиная просыпаться, иногда вслух проговаривают какие-то фрагменты ещё длящихся снов. Но постепенно речь её становилась понятней:

– Хорошо… баюкать, как мама в детстве… и отец… не помню… он пьяный под трактор попал, на котором ехал… насмерть… Мама говорит – он добрый был… он меня тоже на руках… и целует, как ты сейчас, в висок… мне четыре года было… я лица его даже не помню… на фотографиях только…

Потом она замолчала, поёжилась… и проснулась.

– Я спала?

– Не долго.

– А во сне не говорила?

– Так, бормотала сквозь сон что-то, не разобрать.

– А время сколько?

– Нужно говорить: «Который час?», – улыбнулся Валька.

– Который час? – послушно повторила она и улыбнулась в ответ. – Жалко, нельзя, чтобы вы хотя бы годик здесь пожили, я бы такая умная от тебя стала.

– Ты и сейчас умная, это я серьёзно, а от меня ты бы не ума, а знаний набралась, а это не одно и то же.

– Ну пусть знаний, что они помешают? Я и сейчас всё-всё запоминаю, что ты рассказываешь. Мне так интересно! Ты говоришь, как учитель наш по географии.

Чибисов припомнил, что она действительно огорошила его однажды по-настоящему серьёзными познаниями в географии, что было тем более поразительно, что в остальных науках не было даже среднего уровня.

– А время… ой, который час?

– Можешь подремать ещё минут пятнадцать.

– Хорошо, – она плотнее прижалась к его груди, – мне так с тобой хорошо, а нам всем – с вами. Жаль только, что скоро всё закончится, вы уедете, а мы тут скучать останемся. Такого лета ведь больше не будет.

– Мы зимой приедем на практику.

– Ну-у, – протянула она, – то зимой. Приедете на неделю, будет вас сто человек – все чужие. Поселят вас на третьем этаже, и вы даже погулять не сможете пойти: у вас там дежурные будут. А сейчас – воля. Только вы да мы. Вот забралась я тебе на руки, а вокруг никого, а если кто и придёт, так только свои.

Нет, Валечка, уедете и забудете нас. Там, рядом с вами, другие девочки будут, ваши. На что вам мы, дурочки деревенские. Это сейчас вам хорошо с нами, потому что других рядом нет, а мы вас любим… как братиков или подружек… И вы нас тоже, как сестрёнок глупых, да только ни братики на сестрёнках не женятся, – лицо её исказила гримаска, – ни сестрёнки замуж за братиков не выходят. Мы же не сможем там, среди ваших, жить – они вас дразнить будут, а на нас пальцами показывать. Мы вам сейчас – как девчонкам куклы новые: поначалу играть интересно, но не вечно же так будет.

Она замолчала. Молчал и Валька, у которого просто пропал дар речи, потому что Даша вслух повторила его недавние мысли. Он стиснул её за плечи так, что она жалобно пискнула: «Задушишь!» Потом, когда объятия ослабли, слезла с его коленей:

– Пойдём, – она потянула его за руку, – а то грустно становится и хочется плакать.

А когда шли к общежитию, вдруг повернулась к нему:

– Валя, а ты не обидишься…

– Можно, я теперь одна пойду, а ты погодя, – продолжил за неё Чибисов.

– Не дразнись, это тогда было, – она взглянула на него с укором, но Валька сложил такую покаянно-жалобную физиономию, что она прыснула и захлопала пушистыми ресницами, – ты весь обманный, никогда не понимаю, взаправду ты говоришь или смеёшься.

– Тебе не нужно понимать – ты всё чувствуешь, – серьёзно ответил Валька, – я иногда боюсь даже, как правильно ты всё чувствуешь. Вот, например, сейчас. Скажи, что ты чувствуешь сейчас, только честно?

– Честно?..

Даша опустила голову, несколько раз глубоко вздохнула, каждый раз пытаясь начать говорить и не решаясь, наконец судорожно сглотнула и прошептала:

– Сейчас… ты меня любишь…

Если бы Чибисова огрели дубиной по затылку – это не произвело бы на него такого впечатления, как эта шёпотом произнесённая фраза. Он потянул было Дашу к себе, с намерением зацеловать насмерть, но она упёрлась ладошками ему в грудь:

– Не надо, Валечка! А то я заплачу прямо сейчас. А тебе не нужно моих слёз видеть. Я приду к себе, заберусь в постель, обниму подушку – буду думать, что это ты, поплачу полчасика, а уж потом засну.

Увидев, что Чибисов напрягся, она погладила его руку,

– Охолони́, что ты такой заполóшный! Девчонки плачут ведь не только от горя, от счастья тоже. Мне хорошо сейчас, и я хочу об этом поплакать.

У Вальки отпустило сведённое судорогой тело, он прошёл несколько шагов, затем вспомнил что-то и повернулся к своей ненаглядной.

– Что ты хотела спросить или попросить?

– А, – она застенчиво улыбнулась, – попросить хотела, чтобы ты меня ещё раз поцеловал, как тогда в лесу. Мне так сладко было. На меня какое-то тепло нашло и прямо сюда, – она положила ладошки на низ живота. – Только не сегодня, а то я взаправду заплачу.

А знаешь, чего мне ещё хочется? – она смотрела ему прямо в глаза. – Чтобы мы с тобой встретились через семь лет.

Чибисов удивлённо воззрился на неё:

– Почему через семь?

Она пожала плечами:

– Не знаю, просто цифра хорошая. Хочу, чтобы встретились, посмотрели друг на друга, узнали кто кем стал, как эти годы прожил.

– И всё? – Валька все ещё пребывал в недоумении.