Читаем Через семь лет… полностью

Они остановились возле него. Лена, с виноватым видом, ковыряла носком туфли какой-то камешек. Алевтина обняла её за плечи:

– Да успокойся ты.

– Ага, «успокойся». Дашка со мной целый день не разговаривает и сейчас небось ревёт в общаге.

– С ней всё в порядке? – забеспокоился Валька.

– Всё хорошо, просто она на час раньше удрала, чтобы с тобой не встречаться – уверена была, что ты будешь ждать её здесь, – ответила Алевтина и повернулась к Лене, – иди тогда к ней, ложись рядом, обними, и рыдайте вместе. Подумаешь, пьяную её увидели. Увидел-то кто, – она кивнула на Чибисова, – только он, а он никому из своих не скажет, а мог бы, и вас заставил забыть. Разве не так? – она глянула в Валькины глаза.

Тот смутился. Ещё секунду назад он чувствовал себя героем, который спас человека, а теперь уже и не знал, как ему относиться к происшедшему.

Алевтина подтолкнула девочек:

– Идите, успокойте малую, если она и вправду ревёт.

Когда те двинулись к общежитию, присела на лавочку, рядом с Валькой.

– Ну что, спаситель? Сколько же ты с ней возился?

– Не помню, не знаю, в общагу в начале второго вернулись.

Алевтина улыбнулась:

– Три с лишним часа. Ладно, пойдём, что тут сидеть, успокоится – увидитесь.

***

Увиделись они в тот же день. Валька, когда приятели устроились кто за преферансом, кто с книгой в руках, кто у телевизора, вышел покурить и отрешённо побрёл к каналу, к той самой «дискотечной» полянке. А навстречу ему, склонив голову, шла Даша.

Они столкнулись нос к носу на повороте тропинки, огибавшей в этом месте раскидистый куст бузины. Оба вздрогнули, отпрянули на шаг, и оба покраснели. Впрочем, на смуглокожем Чибисове это было почти не заметно – выдавали только уши. Зато белоснежка Даша так и запылала вся, как маков цвет. Горели лицо, шея, грудь в вырезе платья, кисти рук, коленки. Наверное, горели и ещё какие-то части тела, но их скрывало платье. Она не поднимала глаз и только тяжело дышала, будто перед тем пробежала пару километров. Но постепенно дыхание её успокоилось, и она тихо сказала:

– Пойду я.

Валька молча кивнул и посторонился, давая ей пройти. Даша ещё ниже наклонила голову и двинулась мимо Чибисова к общежитию.

– Могла бы хоть «спасибо» сказать, – подумал он с тоской, – ну что она за человек такой, я и так, и сяк, и чуть с ума не сошёл, когда её полумёртвую на лавке увидел и полночи с ней возился, а она даже разговаривать со мной не хочет!

Он смотрел ей вслед с обидой в глазах, когда она вдруг остановилась, порывисто обернулась, глянув на него из-под прядки волос, упавшей на лицо, после чего бросилась к общежитию почти бегом. И только тут его осенило: ей безумно стыдно, и потому она боится говорить, и потому опущенная голова, спрятанные глаза и желание убежать, забиться в какой-нибудь угол и рыдать, пока не станет легче.

Несколько секунда понадобилось, чтобы до него наконец дошло!

А до скольких не дошло ни через минуту, ни через неделю, ни через год? Знаете, сколько пар не возникло и сколько существующих распалось только из-за того, что девушка не посмела открыть рот и всё рассказать, объяснить, потому, что её не держали в этот момент в объятиях, откуда, уткнув нос в грудь своего повелителя, легко можно рассказать всё: объятия – уже прощение, если ты в чём-то провинилась, напоминание о том, что тебя любят, даже если вслух это говорили год назад, это и ласка, и нежность, и, конечно, признание в том, что ты для него единственная.

А если тебя не обнимают? Если он стоит рядом и просто смотрит на тебя с раздражением, неодобрением, злобой, да просто с обидой – это, наверное, самое страшное – обида.

И высыхают у бедняжки в одно мгновение губы, прилипает к нёбу язык, рот не открывается будто судорогой сведённый. Ну никак! И силится несчастное создание сказать повелителю своему: «Ну обними же меня, хоть из жалости, и я начну говорить, а когда ты всё узнаешь, то обида твоя пройдёт, растает, и ты обнимешь меня уже по-настоящему». И головку наклоняет, и глаза мокрые прячет, но видно же, что мокрые! И лицо бледное, ни кровинки. И вид несчастный, и дыхание неровное. Ну как ещё без слов объяснить?! Повернуться… и уходить… медленно-медленно – а вдруг остановит!.. Нет… не останавливает!.. Тогда самой остановиться и ещё раз призывно взглянуть на него: «Ну останови же!» …

А он стоит, где стоял, и смотрит на неё, как смотрел. Башкой стенку проломить – это ему раз плюнуть, а вот эта девичья бессловесная мольба – для него китайская грамота. Долдон!!! Дубина!!! И в девчонке закипает досада, затем обида и наконец – злость. И она уходит уже по-настоящему.

И есть ещё несколько секунд, броситься за ней, схватить в объятия и уже самому просить прощения за то, что не понял… Но нет. И эти несколько секунд он упускает, и она уходит… навсегда… Всё… Нет больше пары, есть два отдельных человека.

Валька догнал Дашу в три прыжка, схватил за руку. Она замерла, глубоко вздохнула и, отвернувшись в сторону, всхлипывая, еле слышно заговорила: