Читаем Боцман Корякин полностью

Мира, как собирался, на СРТР-е он толком не увидел, а в деньгах и без рыбалки не нуждался и потому решил непременно попасть в пароходство, что оказалось сравнительно легко, для начала, в каботаж. Долго там не задержался, работы Алексей не боялся и быстро стал боцманом. Работа на флоте Корякину понравилась. Здесь было место всему, что он считал нужным для себя: интересная работа, на которой можно было приложить свою силу, относительная независимость и достаточно свободного времени. Никто не лез тебе в душу, а на берегу с деньгами можно получить в качестве компенсации все, что пожелаешь. Неожиданно для себя он пристрастился к чтению. Читал много и все подряд, пока не встретился один первый помощник, который "открыл" ему Ремарка, Хемингуэя, Киплинга, Паустовского. Все эти годы дома он был наездами, давал матери деньги, гулял недельку и уезжал на юг, к Черному морю, где имел все, что хотел. Женщины в его жизни занимали место лишь на время, были приложением к отдыху и развлечениям, как коньяк, лимон и хороший стол. Несколько раз он почти влюблялся, но каждый раз лишь до перрона поезда или трапа самолета. Стоило ему вспомнить мать и рутинную обстановку в доме, как мысли о семейной жизни улетучивались, унося благие намерения. Успею еще влюбиться, жениться и завести детей, убеждал он себя, словно это — то же самое, что подготовить судно к отходу. Но после сорока мать стала сниться чаще. Такую же, как и в жизни, во снах он видел ее молчаливой и тихой, не поднимающей глаз, но, почему-то теперь, когда просыпался, болело сердце, и долго не уходила из головы мысль, не случилось ли чего с ней, как она там одна, жива ли? Особенно часто он стал думать об этом в последнем рейсе и пришел к выводу, что больной матери нужна невестка, да и ему пора остепениться, завести детей. Обо всем этом, незаметно для себя, рассказал он всё сейчас Галине и спохватился лишь тогда, когда та обняла его и прошептала:

— Жалко мне тебя Алеша. Вот и я ужасно боюсь одиночества, ведь дети все равно скоро уйдут своей дорогой.

— Ну, что говоришь? У тебя хорошие дети, ты молодая и красивая, одна не останешься. А матери моей жить остается мало, да и что за жизнь у нее была. Отец ее не любил, да и я, выходит, бросил. Он в Германии у своей жены участь матери разделил — словно квартирант живет без любви и сострадания. Неужели и мне такая судьба заготовлена?

— Совсем ты расклеился, мой боцман. Ты на себя в зеркало посмотри, такие мужики не каждый день встречаются. Будь я свободной, ни минуты бы не раздумывала. Один денек у нас с тобой остался, подари его мне. Из последних слов понял он, что надеяться ему не на что. Вот и пролетел ты мимо своего счастья, Корякин, как фанера над Парижем, — подумал он, и охватило чувство безнадежности. — Зря, значит, надеялся, — скорее констатировал он, чем спросил.

Галина поняла, поцеловала его в губы.

— Не знаю, как быть, Алеша. Налетел ты на меня как вихрь, закружил и унес страну счастья, о которой я не ведала. А вот улетит вихрь, и что останется? Не готова я решить вот так сразу, дети ведь у меня.

— Дети нам не помеха, они и мне нужны. Я только одно, Галина, знаю — в первый раз у меня такое и я не представляю, как теперь без тебя жить буду.

— А ты меня не бросай, я буду тебя ждать, чтобы не случилось.

В ту ночь они так и не уснули. Галина то смеялась, то плакала от счастья, не скрывая слез, отдавая ему всю нерастраченную за годы одиночества ласку. Он носил ее на руках, покрывал все тело поцелуями, задыхаясь от желания и неведомой нежности. С каждым часом она становилась желанней, ее тело наполнялось необыкновенной красотой. Он тонул в ее глазах, жадно целовал распухшие от поцелуев губы, наливающуюся грудь. Когда они пришли в себя от настойчивого стука в дверь, Галина ахнула:

— Алеша, ведь уже два часа. Это Федя приглашать на обед пришел.

Она спрыгнула с кровати и стала одеваться. Корякину вдруг стало не по себе. Он был доволен тем, что накануне с Мартой все обошлось без объяснений, но вновь предстать перед глазами мальчишек ему не хотелось.

— Может быть, не пойдем, — спросил он Галину.

— Что страшно, блудный папаша?

— Страшно, — признался он. — Не знаю, как им объяснить.

— А ничего объяснять не надо. Пойми же, наконец, они не твои дети. Отец у них Федор и они вовсе не сироты. А вот Федору очень важно, чтобы ты это понял и дал ему веру в то, что никогда не будешь на них претендовать. При всех своих недостатках он очень хороший семьянин и с тех пор, как сошел на берег, семья для него главное. Он всегда был уверен, что ты когда-нибудь вернешься, ждал этого и боялся. Ты должен непременно его успокоить.

На участке Марты изменилось многое — выросли яблони, стояли две теплицы, в углу сада красивая беседка, у изгороди барбекю под навесом. Под ним, накрывая стол, хлопотал хозяин. Ему помогали две девчушки лет пятнадцати и светловолосая девочка-кукла лет десяти, ребят не было.