Веселов Лев Михайлович

Боцман Корякин

Лев Веселов

Боцман Корякин.

Повесть.

Книга первая

Часть первая

Нежданная встреча

Яркое солнце, чистое небо, умеренное тепло северных балтийских широт, зелень парков, пестрые наряды встречающих превратили приход судна в праздник, который для моряков после долгого рейса всегда дорог.

Боцман Корякин еще с рейда заметил, что Таллин, в котором он не был без малого восемнадцать лет, изменился: район Ласнамяе застроился, а высотные здания в центре, изрядно подпортили вид старого города. Все же вид на город, со стороны Таллиннского рейда в летнее время, один из самых красивых и не только на Балтике.

Ошвартовались на этот раз быстро, отчего настроение и без того хорошее по приходу, еще более улучшилось. С тех пор, как Корякин сменил Таллин на Питер в этом городе он не был ни разу — слишком велика была обида, нанесенная ему здесь администрацией пароходства и парткомом, да и российские судна сюда заходили в последнее время очень редко. Теперь-то все помаленьку забылось, а тогда обида была жгучей, потому как в том, что случилось, Корякин виноват не был.

Он не знал и не ведал, что доведется встретиться со своим отцом, в одной из командировок пропавшим безвести. Гулял себе боцман в составе группы по Гамбургскому зоопарку, потягивал пивко, любовался бегемотами, когда шустрый немецкий кнабе (мальчишка — нем.) перелез через невысокую ограду и направился угощать булочкой детеныша гиппопотама. Что-то подсказало боцману, что толстокожей мамаше это не понравится. Он перемахнул через невысокую изгородь, схватил парня в охапку под носом у проворной гипопотамши и рванул, что было сил, обратно. На беду Корякина, всю эту сцену снял ушлый фотограф и узнал у его товарищей название судна и имя боцмана. Наутро газеты вышли с репортажем о советском моряке-спасителе, снабженным фото со смущенной физиономией Корякина, а к вечеру к судну подошел человек точь в точь Корякин, только значительно старше.

— Дракон — позвал его старпом, — тебя на причале мужик ждет. Фэйс (лицо — англ.) у него — твой, и ноги — колесом, как у тебя. Накинь на него ватник — не отличить. Уж ни дед ли твой?

Нет, это был не дед. Того давно в Сибирь сослали, где он и сгинул. Оказалось — это отец. Не узнал Корякин его сразу, и говорить с ним не захотел, но прочитал в глазах отчаянную мольбу, не свойственную ему ранее тоску и согласился на разговор. Выпили, как положено русским людям, вспомнили мать, поплакали. Передал отец ему письмо для матери, вместе сфотографировались на память.

О себе отец рассказал немного. Совершил ошибку: остался в Германии во время творческой командировки (так и сказал, хотя был всего лишь кузнецом), уж больно хорошую работу предлагали.

А с приходом в Таллин, завертелись у боцмана дела: с предателем Родины обнимался, не отверг отца-иуду, а еще коммунист называется. Погорячился тогда Корякин. Партбилет на стол бросил, и визы естественно сразу же лишился. В довершение всего, скорый на расправу ретивый начальник пароходства, изрек: "Для пособников предателей у меня места и в каботаже нет".

Он уехал из Таллина к знакомому капитану на "спасатель" в Питер. А вскоре эта история стала известна и в Балтийском пароходстве. Вызвали Корякина в партком, послушали, разобрались, восстановили в партии. Послали на новостроящееся судно в Росток и стал он опять плавать за границу. Вроде бы все устаканилось, но при Ельцине флот, в первую очередь большие новые суда, поделили между начальниками и быстро распродали за рубеж.

Пришлось идти работать на иностранцев. Семьей он так и не обзавелся, что было к лучшему при долгом отсутствии на родине. Впрочем, он попал к неплохому голландцу, у которого и суда были отличные — новые, удобные в эксплуатации, и работать на них одно удовольствие, да и платили неплохо. С капитанами тоже везло: один свой, русский, а другой абхазец Мукба, оба мужики веселые, толковые и малопьющие. Корякин долго плавать не собирался, решил подкопить денег, но каждый раз уход на берег откладывал, а после того, как встретил сорокапятилетие, навалилась на него тоска, которая ранее обходила его стороной. До развала Союза экипажи судов были многочисленными, к тому же судно стояло на линии, и у него в каждом порту было много знакомых. А теперь экипаж одиннадцать человек, пятеро из них рядовые "филипки" — филиппинцы, которые держались обособленно и даже питались отдельно. Так что боцману особо дружить было не с кем — с капитаном нельзя, старпомов хозяин подбирал из голландцев, которые за рейс бывало, и слова не скажут. Штурман и стармех оказались лицами нетрадиционной ориентации, и он обходил их стороной, не в силах справиться с брезгливостью. В последнем рейсе они совсем обнаглели и не выпускали друг друга из объятий, а когда подвернулись ему под горячую руку, помял он их немного. Те обещали с приходом в Амстердам подать на него в суд, так что плавание на этом судне для него окончилось, и он сказал об этом капитану.