Читаем Берлинская лазурь полностью

– Я болен. Психически болен. Большую часть времени я провожу в клинике. Вот такую вот часть, которую ты наблюдаешь сейчас. Когда я в маниакальной фазе, меня иногда выпускают, но с условием, что при малейших признаках депрессии на всех парах прибегу обратно. А тут мне стало так хорошо после встречи с тобой, что я и сам не заметил, как провалился.

– Биполярное расстройство?

– Оно. Я видел, что ты писала и звонила, и думал ответить. Но очень не хотелось, чтобы ты видела меня таким. Надеялся, в этот раз будет недолго, через пару дней приду в порядок. Не хотел идти в клинику, они закрыли бы меня минимум на неделю. Но, вот видишь, не угадал.

– И давно ты тут сидишь?

– Пару-тройку дней, наверное. Я часто теряю счет времени. Хотелось сбежать подальше из города. В лесу становится лучше.

– Понятно. Идти сможешь?

– Куда?

– До ближайшей дороги. А дальше в такси и ко мне. Я не знаю, как справиться с этой болезнью, но у меня, по крайней мере, есть горячая ванна, мягкая постель и вполне неплохой бар. А дальше посмотрим.

Сидящий напротив Кэрол в белом махровом халате с кружкой горячего глинтвейна являл собой символ домашнего уюта и тотального женского счастья. Несмотря на потухший взгляд, он был чертовски притягателен, хотя вызывал, скорее, материнские чувства. Его хотелось обогреть, накормить и спать уложить. А уже только потом, когда вдоволь выспится, высказать все, что она думала о нем за последние несколько дней. Засыпали они в обнимку, пытаясь согреть друг друга, защитить от холодного окружающего мира, не говорили ни слова, но понимали абсолютно все.

А утром исполнилось ее давнее желание проснуться от оргазма. Более искусного и тонко чувствующего любовника она еще не встречала. Он делал все настолько правильно, как будто читал ее мысли. Более того, иногда ей казалось, что он знает ее тело лучше, чем она сама. И да, раньше она была уверена, что так хорошо владеть языком могут только девочки.

Когда из-под одеяла показалось раскрасневшееся лицо с взъерошенными волосами, озорным взглядом и чрезвычайно довольной улыбкой, она тотчас же поняла: тот самый Кэрол, в которого она несколько дней назад влюбилась без памяти, снова был с ней.

– Доброе утро, мое сокровище!

– Доброе, милый. Смотрю, тебе лучше.

– Еще как! Я желаю обнять весь мир, но начну, пожалуй, с тебя.

Он рухнул на нее сверху и обхватил обеими руками так, будто она была большой плюшевой игрушкой. Благо весил он не очень много, и задыхаться ей пришлось только от счастья. Из кровати по направлению к кухне им удалось выбраться только через пару часов, когда они вконец проголодались.

– Кстати, отличная квартира, давно здесь живешь?

– О нет, около месяца, и, к сожалению, сегодняшний день последний, завтра возвращается хозяин. Но ничего, я вечерком забронирую что-нибудь на Airbnb. Деньги у меня теперь есть, хоть и достались довольно ужасным способом.

– Это как? Ты убила кого-нибудь?

– Почти. Кажется, я убила себя.

Лиза подробно рассказала, как увидела девушку, как загорелась нарисовать ее, как это придало ей сил и желания писать, как потом решила полностью сменить род деятельности, как у нее начало получаться и как потом продала картину странному человеку, который скупает лучшие произведения творцов и уничтожает их. И зачастую после этого они прекращают что-либо создавать.

– Слушай, но тебе не кажется, что это бред полный? Как может художник перестать писать после того, как купили и сожгли его картину? Что в этом такого? За нее же заплатили? Какая разница, что дальше с ней сделали?

– С одной стороны, ты абсолютно прав, если относиться к картине как к вещи, но тогда и цена ей – грош. Обычно же пишут не только потому, что за это заплатят. Конечно, бывает и так, но это не то, ты же сам понимаешь. Хочется, чтобы картина как-то влияла на этот мир, даже если просто украсит чью-то спальню. Это же не совсем предмет, скорее, как, например, щенки, рожденные твоей собакой. Никто же в здравом уме ни за какие деньги не продаст их живодерам. А я вот, получается, продала.

– И ты думаешь, что теперь твоя внутренняя собака обиделась и больше не родит тебе щенков? Может, можно как-то с ней договориться?

– Может, но пока у меня не получается.

– Пробовала?

– Ага, абсолютное говно выходит.

– А нарисуй меня! Я же смотри какой красивый, не может же у тебя не получиться… Однако… может. Странно. Все остальные твои портреты действительно гораздо интереснее и глубже.

С холста вместо пластичного и утонченного юноши ангельской наружности на них смотрело нечто, будто сделанное из неотесанного бревна.

– Вот, теперь понимаешь? Который день пытаюсь, а все одно.

– Может, ты просто перенервничала и устала или надо накопить вдохновение?

– Вчера это еще могло бы прокатить, но, поверь, сегодня я счастлива и наполнена как никогда. Ты вдохновлял меня одной своей музыкой все это время, а уж всем собой ты меня зарядил по самое горлышко. И все равно, видишь.

– Хм, тогда одевайся, поехали, я тебя кое с кем познакомлю.