Читаем Берлинская лазурь полностью

Кэрол с той ночи не объявлялся, и, по правилам поведения для приличных девушек, она старалась не торопить события. Но на душе было так хреново, что она отмела в сторону все приличия и написала скромное: «Привет, ты как?» Ответа не последовало, что неудивительно: как показывал мессенджер, последний раз в него заглядывали вчера. Занят, был в дороге, отсыпается, – тут же оправдала она его. Подумала спуститься и поговорить с Томасом, но испугалась Лео, который мог как выискивать ее, так и просто заглянуть в кафе. Он в принципе часто там появлялся. Сталкиваться с ним сейчас совсем не хотелось. Пришла на кухню, сварила кофе, приготовила завтрак. Есть не хотелось, кофе не лез, но надо было занять себя хоть чем-то.

Попробовала рисовать. По памяти набросала фигуру Кэрола с «черт, я опять не спросила, что это за инструмент», но получалось плохо. Вместо пластичного музыкального тела на холсте выходило какое-то бревно. Будто вместе с портретом Ви у нее забрали магию. «Ну, полно вам, милочка, если вы так будете убиваться по каждой картине, то вам действительно лучше в художники не идти, – успокаивала она себя. – Это же как с котятами или щенками, всех себе не оставишь». – «Всех нельзя, но одного, самого лучшего, вполне можно». – «Пятнадцать тысяч. Пятнадцать! Кто может похвастаться такой суммой за первую проданную картину?» – «Главное, чтобы она не была последней».

Раздался телефонный звонок с незнакомого номера. Решила не брать. Ее берлинский номер не знал никто, кто бы не был записан в списке контактов, а значит – спамеры или просто ошиблись. Стоп. Петр! Она же вчера диктовала ему в сообщении телефон. Кое-как, наспех очистив руку от масла, она схватила трубку.

– Алло!

– Лиза? Привет, – да, это был он. – Мне сказали, ты вчера меня искала?

– Да, слушай, как здорово, что ты перезвонил. Я искала Ви. Она куда-то запропастилась и уже неделю не отвечает. Ты не знаешь, случайно, где она? Все ли в порядке?

– Если честно, не знаю, но выставка на днях переехала в Грац, наверняка она туда отправилась.

– А, окей, это радует. Хоть какая-то инфа, благодарю. Если увидишь ее, скажи, пожалуйста, чтобы она со мной связалась.

– Это вряд ли. Я окончательно завязал с этим балаганом. Все, хватит, пусть Нэд сам разбирается с этим дерьмом, а я сделаю что-то новое.

– Нэд? Владелец галереи?

– Какой галереи?

– На Торштрассе, где вы были. Он дал тебе вчера мой номер.

– Э-э-э, а он представился тебе владельцем галереи?

– Да…

– Вот сволочь. Не вздумай иметь с ним никаких дел. Нэд Кайло – тот самый меценат, который разрушил мою жизнь и превратил в кошмар мою идею.

– Блин, поздно.

– Что значит «поздно»?

– Вчера я продала ему картину.

– Бля.

– …

– Лиза, блять, что ты натворила!

– А что, настолько все плохо? Что он с ней такого может сделать, что разрушит мою жизнь?

– Черт, надо было сказать тебе раньше. Я пришлю тебе ссылку. Посмотришь, перезвони.

– Ла-а-адно.

Дрожащими руками она открыла ссылку на канал в ю-тубе. Там были десятки, если не сотни роликов, где раз за разом Нэд Кайло уничтожал предметы искусства. Сжигал, разламывал, превращал в ничто статуи, полотна, гравюры – неповторимые творения художников и скульпторов. Иногда молча, а иногда сопровождая язвительными замечаниями. Все, что он говорил, сводилось к одному: искусство – дрянь, пагубно влияющая на умы, и должно быть уничтожено. А он – спаситель, очищающий общество от скверны и бесполезных трутней, эту скверну порождающих. Иногда камера показывала художника, пытающегося выкупить обратно свою картину, или людей, соглашающихся на сделку, принимающих деньги и остающихся сидеть с опустошенными и потерянными лицами. Были там и многочисленные истории, как тот или иной художник перестал творить, пошел в клерки или чернорабочие и в конце концов спился. Был момент, который и вовсе заставил ее волосы шевелиться: она увидела ролик о художнике, продавшем картину и день за днем смотревшим выпуски Нэда Кайло в ожидании ее гибели. Смотреть было тяжело, но не смотреть он не мог. Но так и не дождался – выпрыгнул из окна. Доведение до самоубийства Нэду вменить не смогли, и он сжег картину на следующий день после того, как его оправдали. Сжег с особым удовольствием, смакуя все ужасные подробности истории. Сжег вместе с историей.

В полном исступлении Лиза перезвонила.

– Ну, как тебе?

– Пиздец.

– Да, именно он. Причем, он же, сука, выбирает картину, которая представляет наивысшую ценность для художника и аккурат те моменты, когда позарез нужны деньги. Многие потом просто переставали что-либо создавать, говорили, что из них будто душу вынули.

– Это очень похоже на какую-то черную магию. Считается же, что художник вкладывает в картину душу, вот он ее и…

– Вот да.

– И что же теперь делать?

– Боюсь, уже ничего. Я бы предложил тебе напиться вместе, но со вчерашнего дня снова в Штатах и пока хочу, чтобы моей ноги не было с ним на одном полушарии.

– Понимаю. И знаешь, пробовала сейчас писать, действительно какая-то хрень получалась. Но, может, я просто устала?

– Дай бог, чтобы на тебя это все не подействовало. Очень надеюсь. Держись, звони, если что.