Читаем Анри Бергсон полностью

По поводу творческой стороны интуиции порой высказывались сомнения, суть которых хорошо выразил Н.А. Бердяев: «У Бергсона есть одна коренная неясность в его творческом устремлении Для него философская интуиция есть симпатическое проникновение в подлинную действительность, в подлинно сущее…При такой теории познания метафизическое познание не имеет творческого характера, в нем совершается лишь пассивное приобщение к трансцендентной действительности. Для Бергсона творческий акт возможен лишь в смысле вхождения в подлинную действительность, а не в смысле творческого прироста в самой действительности»[351]. В самом деле, понимание интуиции как симпатии дает, на первый взгляд, основание для таких оценок, если считать, что интуиция становится творческой в меру того, насколько творческим является объект, с которым она сливается: ведь сам акт совпадения, контакта с реальностью не предполагает изменения этой реальности. И все же у Бергсона дело, думается, обстоит по-иному. Интуиция, напомним, – не пассивный акт, а усилие, переворот в сознании; именно через это собственное усилие, доходящее до глубин сознания, она постигает внешнюю реальность, а глубины духа неисчерпаемы и несут в себе как раз тот стимул к творчеству, который позволяет и сознанию неограниченно расширяться, содействуя тем самым и «творческому приросту» в действительности.

В «Творческой эволюции» получает, таким образом, обоснование и завершение образ человека, развивавшийся в ранних произведениях. В космической картине становления и развития универсума человечеству отводится привилегированное место, и само его существование приобретает выраженный метафизический смысл – ведь именно в нем заключена гарантия существования мира. Казалось бы, невозможно выше вознести человека (хотя и признавая ограниченность его рамками вида homo faber). Но в то же время на первый план здесь выступает проблема, свойственная в той или иной форме всей философии жизни. Те виталистские мотивы, которые вполне явственно звучат в концепции Бергсона, его ориентация на биологию, вполне объяснимая научной и философской атмосферой его времени, не очень-то согласуются с пониманием человека как подлинно творческого и свободного существа. В самом деле, казалось бы, какая уж тут свобода, если в своей глубинной сути человек определен самой жизнью, ее потоком, и все его поступки могут рассматриваться как результат простой биологической адаптации, а не собственной его творческой активности. Складывается впечатление, что на смену спонтанности отдельного индивида приходит спонтанное развитие жизненного порыва, а значит, на новом уровне воспроизводится та проблема, с которой Бергсон столкнулся в ранних работах: как, по каким критериям отличить эту свободу от простого каприза, от произвола?

Как и многие другие идеи Бергсона, концепция, изложенная в «Творческой эволюции», по-разному была оценена в философском мире: она нашла и сторонников, восхищенных созданной в этой книге картиной Вселенной как динамического, творческого процесса, и противников. Критика биологизма эволюционного учения Бергсона была в начале XX века, можно сказать, «общим местом». Упреки, высказывавшиеся Бергсону, часто сводились к тому, что он основывается на фактах и выводах биологии, а тем самым ставит свою философию в зависимость от частной науки[352]. Но бергсоновская теория в данном плане очень амбивалентна, дает простор для различных трактовок. Ведь этот пресловутый биологизм в то же время возносит человека на максимально возможную для сотворенного существа точку в универсуме: от его личного усилия, творчества, напряжения воли и сознания зависит дальнейшее продвижение или угасание порыва. С течением времени становилось все более заметным, что концепция Бергсона фиксирует важные стороны человеческого бытия в ситуации постепенного нарастания и обострения тех проблем, которые во второй половине XX века получили название «глобальных». В этот период стали совершенно очевидными опасности отрыва человека от природы, превращения его в самостоятельную, самодовлеющую силу, опасности чисто утилитарного подхода к природе, забвения того, что человек может существовать лишь в единстве и сотрудничестве с ней. Человек в учении Бергсона представляет собой неотъемлемую часть единого целого – жизненного потока, Вселенной, и даже будучи вершиной эволюции, он «не может претендовать на судьбу иную, чем судьба космоса»[353]. Он неразрывно связан со всей окружающей реальностью, и в его гармонических отношениях с ней – залог их дальнейшего совместного существования. Задача человека – не властвовать над природой, а осознать всю полноту своей ответственности за ее судьбу, развивать и продолжать в бесконечность движение жизненного порыва.