Читаем Анри Бергсон полностью

Исследование проблем эволюции постепенно подвело Бергсона к одной из важнейших для него тем – вопросу об эволюции человечества. Поскольку развертывание жизненного порыва на Земле обусловило, как он показывает, развитие главным образом интеллектуальных, практических, а не интуитивных способностей человека, представление прежней философии о человеке как homo sapiens должно быть существенно уточнено. Человеческий вид, возникший на Земле, – это скорее homo faber (Бергсон использует здесь термин Бенджамина Франклина), человек, производящий орудия труда. Хотя в «Творческой эволюции» Бергсон рисует возникновение такого вида как закономерный процесс, как этап движения жизненного порыва, очевидно, что его симпатии и надежды – на иной стороне. Вся его концепция, в том числе изложенная выше теория интеллекта и интуиции, говорит о стремлении видеть человечество другим – более «интуитивным», то есть наделенным большими способностями к творчеству, в большей мере осознающим свою свободу. Интересно, что в этом контексте у Бергсона появляется понятие, которое обычно связывается с совсем иным философским учением: «Все происходит так, как будто неопределенное и неоформленное существо, которое можно назвать, по желанию, человеком или сверхчеловеком, стремилось принять реальные формы и смогло достичь этого, только утеряв в пути часть самого себя» (с. 260). Это опять-таки только метафора, выражающая собой полноту исходного импульса, полученного жизнью и утрачивающего в ходе эволюции начальную энергию. Понятие «сверхчеловек» говорит о том, что потенциально в человеке содержалось гораздо больше того, что смогло реализоваться в данном, конкретном человеческом роде. В совершенном человечестве, уточняет Бергсон, интеллект и интуиция должны были бы достичь полного развития. Впрочем, все же и здесь, на Земле, полагает он, есть возможности для совершенствования, для того преодоления собственно человеческих условий существования, о котором шла речь в прежних его работах. Ведь лишь у человека сознание может избавиться от автоматизма, чему способствует развитие мозга, языка, социальной жизни, которые являются, таким образом, предпосылкой к дальнейшему освобождению сознания (обратим внимание на то, что здесь, как и в работе «Психофизический параллелизм и позитивная метафизика», на первый план выдвигаются положительные свойства языка). В то время как на всех других эволюционных линиях жизненный порыв оказывается заторможенным и остановленным материей, теряет первоначальный импульс и начинает вращаться по кругу, человечество продолжает поступательное движение. И связано это с тем, что «сознание или сверхсознание», источник жизненного порыва, несет в себе «потребность творчества» и обнаруживается лишь там, где это творчество возможно. «Оно засыпает, если жизнь осуждена на автоматизм; оно пробуждается, как только возникает возможность выбора» (с. 256). У человека же эта возможность выражается полнее всего, так как лишь его сознание может развиваться, только он способен сделать саму материю, воплощающую в себе необходимость, орудием свободы.

Поскольку порыв «конечен и дан раз и навсегда» (с. 250), а жизнь может эволюционировать лишь через посредство живых организмов, то человек оказывается единственным живым существом, способным воспринять порыв жизни и продолжить его. В этом смысле только в человеке заключены гарантия дальнейшего существования Вселенной, необходимое условие прогресса. «…Жизнь в целом является как бы огромной волной, которая распространяется от центра и почти на всей окружности останавливается и превращается в колебание на месте: лишь в одной точке препятствие было побеждено, импульс прошел свободно. Этой свободой и отмечена человеческая форма. Повсюду, за исключением человека, сознание оказалось загнанным в тупик: только с человеком оно продолжало свой путь. Человек продолжает поэтому в бесконечность жизненное движение, хотя он и не захватывает с собой всего того, что несла в себе жизнь» (с. 260).