Бергсон не был антисциентистом и вовсе не отвергал науку как таковую, но, утверждая бесконечную изменчивость и неоднородность реальности, призывал к иной ориентации познания, к созданию познавательных средств, способных постичь эту реальность в ее единстве, глубине и своеобразии. Он понимал, насколько сложна и долговременна подобная работа – ведь для этого требуется преодолеть естественные рамки интеллекта. Но при всей неоднозначности философской позиции Бергсона его подход к проблемам отношения интеллекта и интуиции, науки и философии, несомненно, не сводится к антиинтеллектуализму. Как и близкое ему в ряде отношений экзистенциально-антропологическое направление философии XX века, Бергсон увидел опору для философского познания в расширении опыта, включении в исследование тех его областей, которые прежде оставались в тени или толковались как «мнение», как нечто неподлинное, недостоверное. Он стремился преобразовать само понятие рациональности. Рациональность свободного акта, проистекающего из воли, рациональность реальности, представляющей собой постоянное «фонтанирование нового», рациональность жизни оказалась у Бергсона несоизмеримой, несопоставимой с рациональностью науки и интеллекта в их прежней форме. «Установка на науку как высшую культурную ценность уступает место весьма критическим констатациям ее неспособности объединить на единых основаниях различные сферы знания и одновременно попыткам дополнить научную рациональность другими, более фундаментальными типами рациональности, а именно: рациональностью мифа, веры, религии, искусства, философии, гуманитарного знания во всей специфике его отличий от естественно-научного знания»[347]. Эту новую рациональность Бергсон и пытался выразить с помощью метафор, в том числе метафоры жизненного порыва.

Противопоставляя свои взгляды посткантовской философии, он описывал в «Творческой эволюции», как «очищенный» опыт, высвободившийся из рамок, поставленных ему интеллектом, не будучи вневременным, «ищет по ту сторону пространственного времени… конкретную длительность, где постоянно совершается радикальная переплавка целого. Он следует за реальным во всех его изгибах. Он не ведет нас, подобно строительному методу, ко все более и более высоким обобщениям, к возвышающимся один над другим этажам великолепного здания… Он стремится осветить не только целое, но и детали реального» (с. 342). В концепции Бергсона именно такой опыт, а не научное знание, принял на себя синтезирующую роль в культуре, объединяя в целостный комплекс различные установки и устремления индивида. Важное место в сфере этого опыта заняла интуиция как форма жизни и одновременно вне– или сверхинтеллектуальная форма сознания, какой она предстала в «Творческой эволюции». Впрочем, может быть, именно в этой работе, в органицистском контексте такая тенденция и проявилась особенно отчетливо; в дальнейшем позиция Бергсона претерпит некоторые изменения. Ведь уже здесь Бергсон часто связывает интуицию с духом: интуиция есть дух, она открывает духу его самого, а потому не является уже просто формой жизни. Впоследствии именно эта сторона трактовки интуиции станет более очевидной и даже ведущей.

Человечество в эволюционном процессе. Проблема Абсолюта