Читаем Анри Бергсон полностью

Но как бы то ни было, интеллект в концепции Бергсона предстал в существенно суженном виде. И это, очевидно, стало результатом той его борьбы «на два фронта», о которой мы говорили вначале: против предшествовавшей метафизики, с одной стороны, и сциентизма, с другой. Если какую-то роль в его критике прежних философских понятий и сыграл призыв, прозвучавший уже в философии Гегеля (хотя гегелевских диалектических понятий он тоже не признавал), он сохранял негативное отношение к послекантовской рационалистической традиции. В историко-философском обзоре, представленном в четвертой главе «Творческой эволюции», Бергсон признает, что послекантовская философия отвела существенное место становлению, прогрессу, эволюции, но, с его точки зрения, она осталась при этом в сфере вневременного, так как длительность не играет в ней никакой роли. И хотя преемники Канта, в отличие от него самого, обратились к сверхчувственной интуиции, что дало им возможность преодолеть кантовский релятивизм, эта интуиция была вневременной, а потому реальная последовательность, предполагаемая длительностью, была заменена в этой философии «ступенями в реализации Идеи или ступенями в объективации Воли» (с, 341). Диалектический разум, действующий в сфере вневременного, был для Бергсона неприемлем. Этим и объясняется то, что он, двигаясь от Канта в ином направлении, чем сторонники немецкого классического рационализма, расширил функции кантовского рассудка, наделив его способностью достигать не только относительного, но и абсолютного знания, однако вместе с тем резко сузил саму сферу этого знания. И тот интеллект, каким его представляет Бергсон, – познающий лишь механическое, формальное, лишь отношения, элементы различных явлений и ситуаций, объединенные по правилам «кинематографического» метода, – фактически подпадает под гегелевскую критику рассудка, способа познания, стоящего существенно ниже разума. Выходит, что Бергсон облегчает и упрощает себе полемическую задачу, критикуя интеллект, который сам же изначально лишил реально присущих ему творческих моментов? С одной стороны, это действительно так. Но если все время помнить об особенностях его дихотомического метода и о том, что еще в ранних работах он предложил новую модель сознания, обозначив том самым свое отношение к прежней научной и философской рациональности, то проблема повернется другой стороной.