Читаем Анри Бергсон полностью

Рассуждения Бергсона в «Творческой эволюции» об интеллекте и интуиции, науке и философии возвращают нас к тому, о чем уже шла речь выше: в истоках его философствования лежали именно размышления о границах классической науки и ее методологии, связанные с изменениями, происходившими в науке на протяжении XIX века. Он сосредоточил внимание на расширении области научного знания, на тех открытиях в сфере естественных наук (главным образом биологии), проблемах теории эволюции, которые, по его мнению, не могли получить адекватного объяснения в терминах «логики твердых тел». Сама наука, о которой размышлял Бергсон, давно уже не была той более или менее монолитной наукой XVII века, с какой имел дело классический рационализм. Именно поэтому он часто подчеркивал, что наука перестала быть единой и ее исходные принципы требуют переосмысления. Такой подход Бергсон и предложил с позиции биологически ориентированной эпистемологии[343], и подобно тому как в ранней концепции обращение к непосредственным данным сознания стало попыткой преодоления механицизма в психологии, так теперь учение об интуиции, непосредственном проникновении в реальность свидетельствовало о его стремлении превратить философию в особую дисциплину, преодолевающую механицизм и «математизм» существующих научных методов. По словам М. Чапека, Бергсон понял, что «ньютоно-евклидовская, или скорее ланласо-евклидовская форма интеллекта адекватно представляет не природу в ее целостности, а только часть этой природы, имеющую жизненное значение для человеческого организма»[344]. Достоинства й недостатки бергсоновского подхода к науке хорошо показывают Пригожин и Стенгерс: «Можно ли утверждать, что Бергсон потерпел провал [в поиске приемлемой альтернативы науке своего времени] так же, как до него посткантианская натурфилософия? Бергсон потерпел провал, поскольку основанная на интуиции метафизика, которую он жаждал создать, так и не материализовалась. Бергсон не потерпел неудачи в том, что, в отличие от Гегеля, ему посчастливилось высказать о естествознании суждение, которое в целом было твердо обосновано, а именно: Бергсон утверждал, что классическая наука достигла своего апофеоза, и тем самым выделил (идентифицировал) проблемы, и поныне еще остающиеся нашими проблемами. Но, как и посткантианские критики, Бергсон отождествлял науку своего времени со всей наукой. Тем самым он приписывал науке de jure ограничения, которые в действительности были лишь ограничениями de facto. Вследствие этого он пытался раз и навсегда установить status quo для соответствующих областей науки и других разновидностей интеллектуальной деятельности. Единственная перспектива, которая оставалась открытой для него, состояла в том, чтобы каким-то образом указать способ, позволяющий антагонистическим подходам в лучшем случае лишь сосуществовать»[345].

Описанный Бергсоном интеллект имел реальный прототип и в сциентистском стиле мышления, изъяны которого – механицизм. статическую трактовку причинности, неспособность к широкому, целостному взгляду на реальность и др. – философ подверг критике уже в ранний период. Он показал в своих работах, что сциентистское понимание науки слитком односторонне, что методы, вполне успешно применяемые к явлениям материального мира, неприложимы к исследованию человеческого духа, жизни, эволюции. «Бергсон предостерегал против попыток создания сциентистской метафизики, т. е. метафизики, которая рассматривала бы человеческое мышление и его формы, а также психическую жизнь в свете естествознания»[346]. Одним из первых он увидел опасности того, что позже получило название технологической рациональности, – ориентации только на эффективность, на получение реальных и быстрых результатов, без осмысления роли такой деятельности в сознании и жизни человека, в той сложной реальности, в которой он существует. Интеллект, заботящийся об успешности действия и не направляемый интуицией как определенным регулятивом, не выверяющий своих методов подаваемым ею критериям, – вот образ такого рода рациональности (в наиболее ясном виде эта тематика выступит позже в «Двух источниках морали и религии», когда речь пойдет уже о собственно этических критериях оценки технологической рациональности).