Читаем Жатва Дракона полностью

Это был старик, которого молодые леваки бранили повсюду. Но Ланни было обычно трудно испытывать неприязнь к тому, кого он знал лично. И он нашел Невилла Чемберлена более теплым и добрым человеком, чем он его себе представлял. Возможно, это были особые обстоятельства их встречи, когда все было сделано, и оставалось только ждать. Когда ни одно слово больше не могло ничего изменить, и поэтому было разрешено говорить откровенно, как человек мог говорить на Страшном суде. Этот американец, который был во всех местах и знал всех вовлеченных лиц, вполне мог служить последующим поколением. Премьер-министр Великобритании выступил в свою защиту: "Никто никогда не сможет сказать, что я не сделал все, что в моих силах, чтобы предотвратить это бедствие".

"Конечно, нет", – ответил Ланни. – "Если они смогут найти хоть какую-нибудь ошибку, это будет означать, что вы только слишком старались".

– Я бы предпочел, чтобы это было так, мистер Бэдд. Эта война, если она случится, будет такой ужасной штукой, что я не хотел бы иметь ее на своей совести.

Ланни думал, что было бы ужасно иметь на своей совести падение испанской демократии и чехословацкой республики, обе из которых теперь могли стать союзниками Британии. Еще хуже, если поражение Англии в этой войне будет отнесено кому-нибудь на его счет. Но это были не те слова, которые мог бы сказать иностранец. Сами англичане должны определить, как вести эту войну, и выбрать надлежащего государственного деятеля, чтобы озвучить это. Сам Чемберлен был не лишен беспокойства о силе Люфтваффе и засыпал своего гостя вопросами. Что ему удалось узнать об этом?

"Они говорят об этом свободно, как вы, несомненно, знаете", – ответил Ланни. – "Они говорили об этом с Линдбергом, с Лотианом, с Бивербруком. В моем случае я обнаружил, что они были не всегда последовательны. Я подозревал, что одни пытаются утаить некоторые факты от меня, а другие пытаются напугать меня. Вернее, заставить меня выехать и напугать моих влиятельных друзей в Великобритании и Франции. Мой отец профессионал, и он убежден, что их авиация сильнее, чем у Британии и Франции вместе взятых. Это относится к материальной части, качество персонала определяется только в испытаниях".

Этот усталый старик не показал никаких признаков того, что ему хочется что-то испытывать. Он выглядел подавленным и заметил: "Мы, как правило, плохо себя чувствовали в начале наших войн, но нам удавалось выправить положение позже". У Ланни вертелось на кончике языка, что в случае воздушной войны может не быть никакого "позже". Но это тоже не должен говорить чужак. Он удовлетворился тем, что сказал: "По мнению моего отца, вам будет непросто, и то же самое с Францией".

Премьер-министр хотел узнать о тех французах, с которыми разговаривал его гость. Конечно, он мог позвонить Даладье по телефону и, без сомнения, делал это в течение этого критического дня. Но то, что премьер-министр сказал неофициально, может быть более показательным. Ланни сказал: "Я думаю, сэр, что премьер чувствует себя так же, как и вы, не желая иметь этой войны на своей совести, но он полностью намерен поддержать свое обещание Польше, я уверен, что вы тоже".

Это было мягкое предположение? Или это был деликатно сформулированный вопрос? Премьер-министра, по-видимому, это не волновало. Он быстро ответил: "Мы бесспорно сделаем это тоже".

Это было то, для чего Ланни был здесь, и как только он услышал эти слова, он захотел уйти, положить их на бумагу и отправить воздушной почтой, которая недавно была установлена Клиппером через океан. Каждая минута была драгоценна, потому что, если начнётся война, цензура почты вступит в силу, и секретная связь станет невозможной. Некоторое время он говорил о Бонне, Рейно и Шнейдере. Затем при паузе он осторожно сказал: "Вы устали, мистер Премьер-министр, я отрываю вас от вашего отдыха?"

"Сегодня любому из нас будет трудно спать", – ответил он.

"Я могу сказать вам это с некоторой уверенностью, – ответил друг великих. – Очень мало шансов, что что-нибудь случится до рассвета. Я слышал, как некоторые адъютанты фюрера обсуждали этот вопрос. И они считают, что бомбардировщики вылетят согласно календаря, они покинут свои аэродромы, чтобы добраться до своих целей в первый момент видимости".

"Бедная Варшава! Бедная Варшава!" – воскликнул печальный старик.

VI

Ланни поехал в отель, написал свой отчет и бросил его в уличный почтовый ящик. Затем он попытал счастья и позвонил в гостиницу, где всегда останавливался Рик, когда приезжал в город. Ланни, уезжая из Парижа, телеграфировал, что он едет, и теперь он обнаружил, что его догадки верны. Рик не мог оставаться загородом в такое время, и в такую ночь он не мог спать. Он только что отправил письмо в одну из ежедневных газет, призывая британцев быть настороже, чтобы убедиться, что правительство умиротворителей не вынудит Польшу к другому "Мюнхену" и что они не нарушат своего слова, если на Польшу нападут.