Читаем Запретные слова полностью

Не стремясь пересказывать соль анекдота — что, очевидным образом, бесполезно, — обратим внимание, что коллизия Юли Зуевой в том, что, даже поменяв свою фамилию на девичью (Судакова), в переписке она с высокой вероятностью время от времени будет представать как Мудакова. Ответная реплика компании «Джениус» идеально выстроена на регулярных заменах букв, находящихся рядом на клавиатуре, — тенденция гиперболизирована, что воспринимается как достойный ответ на безумное письмо.

Второе направление эвфемизации связано с появлением новых технологий представления текста, в том числе в интернете. Рассмотренные выше литуратив и «забеливание» неприличных слов относятся к новым приемам эвфемизации. Дальнейшее расширение вселенной Гутенберга с неизбежностью приведет к появлению новых способов отстранения говорящего от нехорошего в речи — как нарочито иронического, так и искреннего.

Изменение и даже, прости господи, развитие обсценной лексики и обсценного дискурса существенно не отличаются от аналогичных тенденций в русском языке в целом. Меняется лексический состав, происходят преобразования в грамматической системе — постепенные, поскольку нормирование и кодификация консервируют феномены старшей нормы, но неотвратимые. Язык описывает реальность, а реальность меняется — часто очень радикально. Язык, отражая дивный новый мир (brave new world[87]), становится другим языком, иногда трансформируясь в новояз. Впрочем, это уже другая тема.

Обратим внимание на другое: сформулированный, вполне тривиальный тезис важен в том отношении, что сфера обсценного является не заповедником безнравственности и греха, возникшим из-за подрывной деятельности то ли татаро-монголов, то ли англосаксов. Она представляет собой органичную часть русского языка и отраженного в нем взгляда на мир, которая расширяет речевой инструментарий выражения смыслов и эмоций «по-нашенски» — по-русски. Гонителям «матизмов» и «обсценизмов» соболезнуем.

Тема права уже затрагивалась на страницах этой книги, что вполне закономерно. В основе права лежит мораль, а появление запретных слов во многих ситуациях общения осуждается именно по моральным основаниям. Нормы права отражают — часто весьма причудливо — моральные представления социума. Неудивительно, что некоторые новеллы законов прямо запрещают использование нецензурной лексики. Так, Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях (КоАП) запрещает организацию публичного исполнения произведений литературы, искусства и других, если они содержат нецензурную брань (ст. 6.26 КоАП); запрещено распространение таких произведений без специальной упаковки и текстового предупреждения (ст. 6.27 КоАП). Разумеется, наказание воспоследует за нецензурную брань в общественных местах (ст. 20.1 КоАП). Существуют и другие запреты: введены санкции за нецензурную брань в интернете, требование модерирования постов в социальных сетях (с посещением более 500 000 пользователей) и прочие. Интересующиеся легко найдут полное исчисление соответствующих законодательных новелл, побеседовав с нейросетью GPT.

Между тем проклятые слова прокляты для всех, а не только для приверженцев обсценных дискурсивных практик. Русская матерная речь оказывается проблемой и для правоприменителей. Один из авторов книги — судебный эксперт[88]. Ниже рассматриваются два кейса (по-простому — случая) из его практики посильной помощи правосудию.