Читаем Выгон полностью

Вылезая из лодки на остров, где совсем нет людей, кроме нас, я ощущаю возбуждение с оттенком страха, совсем как на Копинсее. Кажется, будто птицы и тюлени здесь крупнее и сильнее. Я обхожу глупыша стороной: чего доброго, решит меня заблевать. Тут есть спрятанные речушки, текущие в сторону, противоположную Норт-Рональдсею; их тайны доступны лишь редким посетителям острова или людям, путешествующим морем. На траве у побережья я вижу мертвого тюлененка, но, подойдя поближе, понимаю, что вовсе он не мертвый, – он двигается, просто решил погреться в лучах редкого зимнего солнышка. Около восьмидесяти овец живут на Хоуме круглый год. Диета у них достаточно жесткая, особенно зимой, когда трава совсем чахлая; питаются они в том числе морскими водорослями. Овцы настолько выносливы, что могут выживать тут всю зиму без дополнительной пищи. Похожие породы мы держали на ферме, они были моими любимыми – более проворные и независимые, чем коренастые, послушные тексели или суффолки. Редкие овцы учились перепрыгивать через заборы, сбегать с детского поля на Выгон; иногда за ними даже бегали ягнята, протискиваясь через колючую проволоку. Раз в году, летом, на Папее отмечают день хоуми – одно из последних напоминаний об общинном фермерстве на Оркни. В этот день жители острова отправляются на Хоум и помогают ловить и стричь овец.

Нет никаких признаков, указывающих на то, что на Хоуме когда-то жили люди, однако в древности тут хоронили мертвецов. Здесь есть три разделенные на камеры гробницы, самая большая из них – южный каменный каирн – достаточно хорошо расчищена и теперь находится под защитой общества «Историческая Шотландия». Однако сюда очень сложно добираться, и ее туристы посещают реже всего.

Я смотрела на этот каирн каждый день из окна Розового коттеджа, и так странно теперь стоять на его вершине. Солнце уже садится, и моя тень простирается по всему острову. Поднимаю металлическую заслонку и спускаюсь по лестнице в гробницу; освещая путь фонарем, который лежит здесь специально для посетителей, пробираюсь по длинному проходу и заглядываю в десяток ответвляющихся маленьких клеток. На камнях замечаю бороздки, напоминающие брови, – так же выглядят глаза Уэстрейской Жены.

Один друг рассказывал мне, что этот каирн, как и гробница Мейсхау на Мейнленде, был построен с учетом движения солнца в середине зимы. В солнцестояние и за пару дней до и после него в редкие для этого сезона безоблачные дни садящееся солнце смотрит прямо на вход в Мейсхау. Там установлены веб-камеры, и в один прекрасный зимний день мне удается онлайн полюбоваться золотым светом на торцевой стене коридора.

У меня возникает безумная мысль попросить фермера Нила или рыбака Дугласа отвезти меня на Хоум как-нибудь в середине зимы и оставить на ночь, чтобы я застала и закат, и рассвет, смогла изучить гробницу и выяснить, есть ли действительно какая-то связь между архитектурой и солнцем. Я считала себя достаточно смелой и несуеверной, чтобы провести ночь в могиле, однако уже через несколько минут я испытываю желание выбраться наружу: тут холодно, сыро, темно и страшно. Ни за что я не останусь здесь на ночь.

Выбираюсь из гробницы и отправляюсь на юго-восток Хоума, в ту его часть, что не отображается на картах Google. Я сбежала. Я выбралась за пределы интернета.

Мне нравятся все эти места «на краю». Я хочу жить или в центре города, или уж на островах за островами, на островах мертвых. Как-то мы с Глорией играли с двумя парнями в пул в одном из пабов Хакни. Они пригласили нас к себе: жили они совсем неподалеку, и у них дома было пиво. Как выяснилось, позвали нас в приют для бездомных. А несколько ночей спустя мы уже тусовались в роскошном отеле с музыкальной группой, пробирались в сауну поздно ночью, а потом поливали свои разгоряченные тела холодной водой из пластиковых бутылок, пока холодильник не опустел. В этом вся я: если успех, то головокружительный, а если уж провал, то хоть красивый.