Читаем Время бабочек полностью

В какой-то момент Минерва предложила просто забраться в горы, как когда-то делали gavilleros[46]. Мы слышали немало историй о бандах campesinos[47], которые прятались среди холмов и нападали на американских захватчиков. Когда в стране появились гринго, мама была совсем молодой девушкой, ей едва исполнилось восемнадцать.

– Мама, ты симпатизировала gavilleros? – спросила Минерва, рассеянно глядя в зеркало заднего вида и чуть не столкнувшись из-за этого с гужевой повозкой, ехавшей слишком медленно. Мы все вскрикнули в один голос.

– Да между нами еще целый километр был, – начала оправдываться Минерва.

– С каких это пор три метра стали километром? – огрызнулась Деде. У нее было врожденное чутье к точным цифрам, даже в самой экстренной ситуации.

Перебранку, которая готова была вспыхнуть между ними, пресекла мама.

– Конечно, я симпатизировала нашим патриотам. Но что мы могли сделать против гринго? Они убивали всех, кто стоял у них на пути. Они сожгли наш дом и позже заявили, что это ошибка. Гринго не собирались ни перед кем держать ответ, хоть и находились в чужой стране.

– Так же, как теперь делаем мы, доминиканцы? – с сарказмом в голосе спросила Минерва.

Мама помолчала, но было понятно, что ей есть что сказать. Наконец она проговорила:

– Ты права, они все мерзавцы – что доминиканцы, что гринго, все до одного.

– Не все, – вмешалась я. В конце концов, мне нужно было защитить мужа.

Мария Тереса поддержала меня:

– Папа точно не мерзавец.

Мама некоторое время смотрела в окно, на ее лице отразилась внутренняя борьба. Потом она тихо произнесла:

– И ваш папа тоже.

Мы запротестовали, но мама больше не пошевелилась, не собираясь ни взять свои слова назад, ни объяснить то, что она сказала.

В тот момент мне стало понятно, зачем ей понадобилось отправиться в паломничество.

* * *

Город был переполнен рьяными паломниками, и, хотя мы объехали все приличные пансионы, нам не удалось найти ни одной свободной комнаты. Наконец мы добрались до дома дальних родственников, которые отругали нас за то, что мы сразу не приехали к ним. К тому времени уже стемнело, но, пока мы ужинали тем, что на скорую руку собрали нам хозяева, в окна светили огни часовни, где паломники устроили всенощное бдение. Мое тело сотрясала дрожь волнения, будто мне предстояло встретиться с давним отдалившимся другом, с которым я страстно желала примириться.

Позже, лежа в постели с мамой, я читала вместе с ней молитву Розария Пресвятой Деве на сон грядущий. Ее голос в темноте был полон мольбы. На первой из Скорбных Тайн она произнесла имя папы, будто призывала его к ответу, а не молилась за него.

– Мам, что у вас произошло? – прошептала я, когда мы закончили молитву.

Она промолчала.

– Другая женщина? – предположила я. Она вздохнула и проговорила:

– Ay, Virgencita[48], зачем ты оставила меня?

Я закрыла глаза и почувствовала, что к ее вопросу добавился мой.

«Действительно, зачем?» – подумала я. А вслух сказала:

– Я с тобой, мама.

Другого утешения у меня для нее не было.

* * *

На следующее утро мы проснулись ни свет ни заря и отправились в часовню, сказав хозяевам, что постимся, чтобы больше их не беспокоить.

– Ну вот, наше паломничество началось с вранья, – усмехнулась Минерва. Мы завтракали в закусочной булочками пан-де-агуа[49] с шариками сыра, которыми славился Игуэй, и наблюдали за паломниками через открытую дверь. Даже в столь ранний час улицы были запружены ими.

На площади напротив небольшой часовни тоже яблоку негде было упасть. Мы заняли очередь и стали медленно продвигаться мимо попрошаек, которые трясли жестяными чашками или размахивали грубыми костылями и палками. Внутри маленькая душная часовня была освещена сотнями церковных свечей. Как когда-то в детстве, у меня закружилась голова. Краем накидки я вытерла пот с лица и пошла дальше вслед за Марией Тересой и Минервой, а мама и Деде продвигались следом за мной.

Люди в очереди медленно шли по центральному проходу к алтарю, а затем вверх по лестнице к пятачку перед изображением Девы Марии. Нам с Марией Тересой и Минервой удалось протиснуться на площадку. Я заглянула в запертый стеклянный ящик, сплошь усеянный отпечатками пальцев паломников.

Сначала я увидела только серебряную раму, усыпанную изумрудами, агатами и жемчужинами. Все это выглядело безвкусно и фальшиво. Потом я увидела милую бледную девушку, склоненную над корытом, где, утопая в соломе, лежал крошечный младенец. За спиной у нее стоял мужчина в красном одеянии, руки у него были сложены на груди. Если бы над ними не было нимбов, их можно было бы принять за молодую пару из окрестностей Констансы, где, по слухам, живут campesinos[50] с очень белой кожей.

– Радуйся, Мария, – завела молитву Мария Тереса, – благодати полная…

Я обернулась и увидела уходящие вдаль скамьи с сотнями усталых, обращенных к небу лиц. И вдруг у меня возникло ощущение, будто я всю жизнь смотрела не в ту сторону. Моя вера всколыхнулась. Она лягалась и кувыркалась у меня в животе, возвращаясь к жизни. Я повернулась обратно и приложила руку к заляпанному стеклу.