Читаем Время бабочек полностью

Мы с мамой, папой и сестрами шли в нашу приходскую церковь на Петушиную мессу[34]. Меня сопровождал Педро, и мы с ним отстали от остальных, тихонько переговариваясь. Он высказывал мне свои простенькие признания, а я дразнила его, заставляя повторять их снова и снова. Ты не так уж сильно любишь меня, – торжественно заявляла я, – потому что просто говоришь, что любишь. По словам Минервы, те, кто по-настоящему влюблен, говорят со своим возлюбленным на языке поэзии. Он остановился и взял меня за плечи. Была безлунная ночь, и в темноте я почти не видела его лица.

– Ты не найдешь в Педро Гонсалесе изысканного джентльмена, который говорит стихами, – сказал он довольно сурово. – Но ты найдешь мужчину, который обожает тебя не меньше, чем богатую землю, на которой мы стоим.

Он нагнулся, зачерпнул пригоршню земли и насыпал ее в мою ладонь. А потом начал осыпать меня поцелуями: мое лицо, мою шею, мою грудь. Я должна, должна была его остановить! Это было неправильно, только не в эту ночь, когда падре Игнасио, пока мы спешили по тропинке в церковь, укладывал фарфорового младенца в ясли, а Слово было еще едва изреченным.

* * *

Если судить по тому, как я выпала из обычной жизни, могло показаться, что я только и делала, что предавалась внутренним дрязгам между плотью и духом. Но это было не так! Спросите любого из наших знакомых, кто из сестер Мирабаль был самой простой в общении, дружелюбной и открытой, и они вам ответят: Патрия Мерседес. В день моей свадьбы пожелать мне счастья явились буквально все жители Охо-де-Агуа. За пятнадцать минут до отъезда я разрыдалась, уже скучая по своей деревне.

Жить в Сан-Хосе-де-Конуко, вдали от семьи, поначалу было тяжело, но потом я привыкла. В полуденное время Педро приходил с поля, умирая от голода, я кормила его обедом. Потом начиналась сиеста, и другой его голод тоже нужно было утолить. Дни постепенно заполнились делами, потом родился Нельсон, через два года Норис, и вскоре у меня в третий раз появился живот, который становился все больше и больше с каждым днем. В этих местах говорят, что у каждого животика свои пристрастия и отвращения. Что ж, с первыми двумя у меня особых сложностей не было, только хотелось иногда съесть чего-нибудь особенного, но третий живот только и делал, что заставлял меня беспокоиться о моей сестре Минерве.

Ее выступления против властей несли в себе явную угрозу. Даже на публике она бросала колкости в адрес нашего президента – и в адрес церкви за его поддержку. Однажды продавец, который уговаривал папу приобрести машину, пригнал к нам дорогой «Бьюик». Расхваливая его многочисленные достоинства, он не преминул заметить, что это любимая машина Хозяина. Минерва тут же сказала папе: «Еще одна причина не покупать ее». После этого случая вся семья какое-то время жила в страхе.

Я никак не могла взять в толк, почему Минерва так сильно накручивает себя. Хозяин, конечно, не был святым, все это знали, но по сравнению с bandidos[35], которые сидели в Национальном дворце раньше, этот хотя бы строил церкви и школы и погашал наш государственный долг. Каждую неделю он появлялся на фотографиях в газетах рядом с монсеньором Питтини[36], где они наблюдали за каким-нибудь добрым делом. Но когда дело касалось Хозяина, взывать к рассудку самого воплощения рассудка оказывалось бесполезным.

Тогда я решила зайти с другой стороны.

– Ты права, политика – это грязное дело. Вот потому-то нам, женщинам, и не стоит в нее лезть.

Минерва выслушала мою тираду с таким видом, будто только и ждала, когда я закончу.

– Я не согласна с тобой, Патрия, – сказала она, а потом со свойственной ей основательностью прочитала мне целую лекцию о том, что женщинам пора перестать мыслить как в мрачном Средневековье.

Дошло до того, что она однажды все утро отказывалась идти в церковь, пока мама не закатила скандал. Минерва заявила, что лучше чувствует связь с Богом, читая своего Руссо, чем слушая, как падре Игнасио на мессе распевает никейский Символ веры.

– Он как будто полощет горло словами, – пошутила она.

– Меня беспокоит, что ты теряешь веру, – сказала я ей однажды. – Это же наша величайшая драгоценность, и ты это знаешь. Без нее мы ничто.

– Тебе следует больше беспокоиться не обо мне, а о своей любимой церкви. Даже падре Игнасио признает, что некоторые священники работают на двойной зарплате.

– Ай, Минерва, – это было все, что я смогла ответить. Я погладила ноющий живот. Много дней подряд я ощущала внутри лишь тяжесть. И, признаюсь, разговоры Минервы начали влиять на меня. Я стала замечать, какой безжизненный голос у падре Игнасио, какой монотонной скукой веет от проповеди и причастия, какой сухой бумажный вкус у хостии. Моя вера начинала меняться, и меня это пугало.

– Приляг, – мягко сказала Минерва, заметив следы усталости на моем лице. – Дай мне досчитать твои волосы.

Едва я оказалась в ее объятиях, слезы хлынули из моих глаз, я почувствовала, как отошли воды, и моя величайшая драгоценность выскользнула из меня, и я поняла, что произвожу на свет нечто мертвое, что я долгое время носила внутри.

* * *