– Благодатная Мария, Господь с Тобой, – вступила я.

Я уставилась на ее бледное миловидное лицо и с вызовом обратилась к ней. Вот она я, Пресвятая Дева. А ты где?

И тут сквозь покашливания, всхлипы и шепоты толпы до меня донесся ее ответ. Здесь, Патрия Мерседес. Я здесь, я везде, я вокруг тебя. Я сполна явилась тебе.

<p>II</p><p><emphasis>1948–1959 годы</emphasis></p>

<p>Глава 5</p><p>Деде</p>

1994 год

и

1948 год

За спиной у интервьюерши Деде замечает, что новая помощница выбрасывает очистки фруктов из-под кухонного навеса. Она уже не раз просила ее так не делать.

– Для этого у нас есть мусорные корзины, – снова и снова терпеливо объясняет Деде. Но каждый раз молодая работница разглядывает корзину, на которую указывает Деде, будто это незнакомый предмет, чье назначение ей неизвестно.

– Понимаешь? – вопрошает Деде.

– Sí, señora[51]. – Девушка улыбается во весь рот, будто сделала что-то как полагается. Деде в ее возрасте сложно привыкать к новым людям в доме. Но Тоно нужна в музее, чтобы водить по нему целые автобусы туристов и отвечать на телефонные звонки. Тоно всю жизнь работала у них. Так же, как и Фела, пока у нее не помутился рассудок из-за гибели сестер.

Представьте себе, она стала одержима духами девочек! Чтобы поговорить с сестрами Мирабаль «через» эту иссиня-черную сивиллу, люди приезжали даже из таких далеких мест, как Бараона. Патрии начали приписывать исцеления; Мария Тереса давала прекрасные советы по поводу любовных невзгод; что касается Минервы, то она прямо-таки соперничала с Пресвятой Девой по части всяческих чудес. Какой позор на ее собственном заднем дворе! Как будто она, Деде, сама одобряла это паломничество – а ей даже не было о нем известно! Но однажды ее посетил епископ. Так она и узнала.

Была пятница, выходной Фелы. Как только епископ уехал, Деде направилась прямиком в сарай за домом. Она провернула маленький фокус – подтолкнула дверь особым образом, чтобы отпереть ее без ключа, и – ¡Dios mío![52] От того, что она увидела, у нее перехватило дыхание. Фела соорудила целый алтарь с фотографиями девочек, вырезанными из плакатов, наводнявших улицы всей страны каждый ноябрь. Перед алтарем стоял стол со свечами, обязательной сигарой и бутылкой рома. Но самой жуткой была фотография Трухильо, которая когда-то висела на стене в комнате Деде и Хаймито. Деде была уверена, что давно уже выбросила этот портрет. Какого черта он здесь делал, если Фела, как она, по рассказам епископа, утверждала, работала только с добрыми духами?

Деде снова подтолкнула дверь и защелкнула старый замок. Голова у нее кружилась. Когда Фела вернулась, Деде предложила ей два варианта: либо прекратить весь этот бред и навести порядок в сарае, либо… Она не смогла заставить себя проговорить второй вариант сгорбленной седовласой женщине, которая столько страха натерпелась с их семьей. Но ей не пришлось этого делать. На следующее утро сарай был пуст. Фела перенесла свое заведение дальше по дороге, туда, где дела у нее, вероятно, могли пойти еще лучше – в заброшенную лавку на автобусной остановке по пути в Сальседо.

Мину пришла в ярость, узнав, как Деде поступила с Фелой. Да, она именно так и сказала:

– Как ты могла так поступить с ней, мама Деде?

– Это крайнее неуважение к памяти твоей матери. Она была католичкой, Мину, настоящей католичкой!

Мину не желала ничего слышать. Деде уже успела рассказать ей о том, как ее мать рассорилась с церковью. Иногда Деде беспокоится, что слишком многое не утаила от детей. Но она хочет, чтобы они знали, какими живыми и противоречивыми были их матери. А какими те были героинями, они сполна узнают от других.

Теперь, когда Мину приезжает навестить тетю, она всегда сначала заезжает к Феле. Деде вся покрывается мурашками, когда Мину говорит:

– Сегодня у Фелы я разговаривала с мамой, и она сказала…

Деде неодобрительно качает головой, но всегда терпеливо выслушивает все, что наговорила пожилая женщина.

Самый странный случай был, когда Мину приехала от Фелы и начала задавать вопросы о Вирхилио Моралесе.

– Мама говорит, он все еще жив. Ты знаешь, где он, мама Деде?

– А мать тебе не сказала? – язвительно спросила Деде. – Разве духам не известно местопребывание всех людей?

– Ты чем-то расстроена, мама Деде? – спросила Мину.

– Ты прекрасно знаешь, что я не верю во все эти сказки про духов. И я считаю вопиющим безобразием, что ты, дочь…

Глаза Мину вспыхнули гневом, и перед Деде снова предстала сама Минерва во плоти.

– Я сама по себе. Я устала быть дочерью легенды.

Лицо ее сестры тут же рассеялось, будто вода стекла по скату крыши. Деде протянула руки к своей любимой племяннице-дочке. Темные от туши слезы текли по щекам Мину. Да ей самой, Деде, прекрасно известно это чувство – быть заложницей прошлого.

– Прости меня, – прошептала она. – Конечно, у тебя есть полное право быть самой собой.