Читаем В годы испытаний полностью

Кто помнит старую Орловщину, тот знает, что она, как и другие центральные черноземные области, не отличалась достатком. Ветхие, как правило осиновые, покосившиеся и почерневшие от времени избы, покрытые гнилой соломой, две-три ракиты у оврага, кое-как превращенного в пруд, несколько тощих березок. Кругом распаханные поля. В зимнюю стужу избы прикрывали от шальной степной вьюги соломой, картофельной ботвой, и тогда вид орловской деревни был еще более убогим и удручающим. В домах — земляные полы, черные и сырые; здесь же вместе с хозяевами ютятся только что родившиеся телята, ягнята и другая живность.

Хотя Лутошкино мало чем отличалось от других сел, его жители считали себя по сравнению с другими счастливчиками.

Село наше окружали не только поля и пойменные луга, но и многочисленные дубравы, богатые своими природными дарами. А ягоды, грибы, орехи — важная добавка в нехитрой и обычно весьма постной крестьянской еде.

Но главное, конечно, было не в этом. Важнее было то, что в трех километрах от села на железнодорожной ветке Елец — Лебедянь располагалась станция Лутошкино. С одной стороны, это связывало моих односельчан с окружающим миром, и в их жизнь проникали элементы городского образа жизни, а вместе с тем и передовые идеи. С другой стороны, это давало возможность моим односельчанам продавать сельскохозяйственные продукты, выручая тем самым лишнюю копейку. Конечно, часто матери отрывали от своих детей крынку молока, пучок редиски, ведро яблок или ягод, чтобы иметь хоть какой-нибудь доход. И хотя все мы не сытно ели и скромно одевались, облик Лутошкина и его жителей был предметом зависти поселян тех мест, от которых, как говорится, неделю на тройке скачи — до ближней железнодорожной станции не доскачешь.

Близость к железной дороге в некоторой степени способствовала оживлению деревенского ремесла. Кузнецы ковали бабки для клепки кос, делали сверла, поковки для телег, саней, плотники — топорища, колеса для телег, гнули дуги, шорники — искусно выделывали хомуты, уздечки, надышники и другие предметы конской упряжки.

Наш дом стоял в так называемой новой части деревни — садовой.

В начале века помещичьи усадьбы повсеместно приходили в упадок, и местный помещик Толмачев — то ли для того, чтобы поправить свои дела, то ли опасаясь строптивого нрава моих земляков — продал часть своего жилья и земли крестьянам.

В выкупленном у помещика саду мой отец и еще несколько односельчан поставили свои избы. Наша была особой, сложенной из громадных булыжников и битого кирпича, которые мои отец и мать, оба обладавшие завидным здоровьем, добыли и натаскали из разрушенных конюшен барина. У нас было даже две комнаты. Хотя пол был земляной, печка больше дымила, чем грела, зимой по утрам в ведре замерзала вода, наше жилье для некоторых было даже предметом зависти.

Отец мой, Егор Семенович, в деревне был фигурой колоритной. Вид у него был внушительный: высок, плечист, с черными как смоль волосами. Односельчане относились к нему с большим уважением не только потому, что он едва ли не один в селе считался грамотеем — умел читать и писать, но главным образом за то, что смело заступался за селян, обиженных более сильными и особенно разбогатевшими односельчанами. Те держались от него на почтительном расстоянии.

Отцу по его натуре было тесно в деревне, да и семью нельзя было прокормить одним крестьянским трудом. Поэтому глубокой осенью он уходил в город на отхожий промысел и жил там до ранней весны.

Любил отец потолковать с крестьянами о житье-бытье в городе. Там, оказывается, как и в деревне, сладко жилось только господам. Для простолюдина — то же, что и в деревне: голод, несправедливость, унижение.

— Что же делать-то, Егор? — спрашивали односельчане. — Куда же смотрит царь-батюшка?

— Не знаю пока, — отвечал Егор Семенович. — Время покажет…

Жизнь вывела его на дорогу открытой борьбы против прогнившего царского режима. Во время одной из поездок в Москву мой отец познакомился с сыном помещицы Толмачевой — прогрессивно настроенным штабс-капитаном царской армии, впоследствии перешедшим на службу в Красную Армию. Он посоветовал отцу связаться с необходимыми людьми, которые распространяли среди крестьян правду о жизни.

Теперь отца уже ждали односельчане. В каждую побывку под видом прогулок он собирал людей в лесу и увлекательно рассказывал, как живет рабочий класс в больших городах, о том, что по всей России растет недовольство монархией, жестокостью царя и что, если рабочие и крестьяне всех наций и народов ударят одним могучим кулаком по царизму, он неизбежно рухнет.

Слухи об этих сходках дошли каким-то образом до местных властей. Наверное, уже тогда моему отцу грозил арест. Но грянула первая мировая война, и его призвали в армию. Вскоре он был арестован за революционную деятельность среди солдат. По свидетельству сына купца Иншакова, прапорщика той же воинской части, в которой служил отец, его судил военный трибунал.