Читаем Ужас. Вдова Далила полностью

Ясным и твердым голосом назвав свой возраст и род занятий, он сел в ожидании, когда прочтут текст обвинения. Этот акт с нагроможденными против него уликами казался ему страшнее, чем самый ужасный допрос. По мере того как читали обвинение, репортер понимал, что мнение судьи невозможно будет поколебать. Несмотря на это, он думал про себя: «Если я захочу говорить, то опровергну все их доводы. Но смогу ли я заговорить?»

Допрос прошел довольно невыразительно; все надеялись на сенсационные показания, поскольку некоторые газеты утверждали — «из верных источников» — что обвиняемый ждал суда, чтобы что-то сказать. Но на все вопросы Кош неизменно отвечал:

— Не знаю, не понимаю, я не виновен…

Когда председатель заметил ему, что он рискует, репортер только пожал плечами и прошептал:

— Что делать, господин председатель, я не могу сказать ничего другого…

И репортер снова погрузился в свое безучастное спокойствие. Когда стали вызывать свидетелей, он вышел из оцепенения, и его до сих пор равнодушный взгляд сделался более ясным. Опершись локтями на колени и положив подбородок на руки, Онэсим слушал показания.

Первым был вызван Авио, секретарь редакции «Свет». Он рассказал, каким образом Кош покинул редакцию, после того как взял на несколько часов расследование дела в свои руки. На вопрос председателя, не узнал ли Авио по голосу того, кто разговаривал с ним по телефону в ночь убийства, секретарь убежденно ответил: «Нет». Авио прибавил еще несколько подробностей: назвал сумму, которую репортер получил в кассе, час, когда он видел его в последний раз, и заметил, что Кош показался ему очень странным во время последнего разговора. Но все его показания имели второстепенное значение. Служанка Коша рассказала все, что знала, о привычках своего бывшего хозяина. Она сообщила, как нашла запачканную кровью рубашку, разорванную манжетку и золотую запонку с бирюзой. Все это показалось ей подозрительным, и если бы не скромность, требующая, чтобы прислуга не вмешивалась в дела господ, она гораздо раньше поделилась бы своими догадками с правосудием.

После нее вызвали мальчика, служащего в редакции; ювелира, у которого были куплены запонки, и почтальона, три или четыре раза носившего Кошу письма в дом номер двадцать два. Но все эти свидетели не сообщили ничего нового. Судебный эксперт сделал доклад, пересыпанный терминами и цифрами, из коих в конце концов можно было вывести, что причиной смерти старика был удар, нанесенный ножом, который, задев грудную кость, рассек сонную артерию и остановился у ключицы.

Оставался еще один свидетель — часовщик. Его вызвали, чтобы он осмотрел часы. Их нашли опрокинутыми на камине в комнате, где было совершено преступление. Его почти никто не слушал, кроме Коша, не пропустившего ни единого слова из краткого и точного показания мастера:

— Часы, данные мне для освидетельствования, очень старинного образца, но, несмотря на это, находятся в отличном состоянии. Скажу даже, что таких солидных часов теперь в продаже не найти. Стрелки стояли на двадцати минутах первого. Поскольку подобные часы заводятся раз в неделю, а эти имели еще завод на сорок восемь часов, то они, судя по всему, остановились вследствие того, что их опрокинули и маятник, лежа на боку, не мог больше двигаться. Достаточно было поставить их и слегка подтолкнуть маятник, чтобы они опять пошли. Из всего сказанного я делаю вывод, что час, указанный стрелками, указывает нам на время, когда часы были опрокинуты.

— Значит, преступление было совершено именно в это время, — рассеянно заметил председатель.

На этом закончился допрос свидетелей и был сделан небольшой перерыв. После перерыва слово было дано прокурору Республики.

Кош, несколько успокоенный точными показаниями часовщика, выслушал обвинительный акт без видимого волнения, хотя тот был просто ужасен в своей сухой, почти математической простоте.

Публика несколько раз прерывала слова прокурора одобрительным шепотом, а когда он закончил свою речь требованием, чтобы к журналисту, совершившему преступление, была применена высшая мера наказания, раздались многочисленные аплодисменты.

Кош вздрогнул, впился ногтями в ладони, но сохранил невозмутимый вид. Он сосредоточился на мысли: «Я должен говорить, я хочу говорить! Я буду говорить».

Все время, пока выступал его адвокат, репортер сидел с неподвижным взглядом, сжатыми кулаками, не видя и не слыша ничего, и только бормотал:

— Я хочу говорить, хочу, хочу!

Адвокат закончил свою речь среди гробового молчания. Из простой вежливости Кош наклонился к нему и поблагодарил его. Он ни слова не слышал из этой жалкой, решительно никому ненужной защиты.

Председатель обратился к обвиняемому и сказал:

— Хотите ли вы что-либо прибавить в свое оправдание?

Кош поднялся, делая над собой страшные усилия, чтобы заговорить. Он был так бледен, что сторожа бросились к нему, желая поддержать, но он жестом отстранил их и твердым голосом, заставившим вздрогнуть судей и всех присутствующих, произнес: