Читаем Ужас. Вдова Далила полностью

Он сделался кротким, боязливым, как будто молил всех о пощаде, как будто самый незначительный из сторожей мог спасти его от эшафота. Когда репортера перевели в тюрьму Ла-Рокетт, состояние его ухудшилось. До тех пор он еще мог порой, на несколько секунд, забыться, но тут, в этих стенах, видевших только приговоренных к смерти, мысль о гильотине уже не покидала его, и еще яснее рисовались в его уме страшные картины: все великие преступники прошли через эту тюрьму, спали на этой постели и, опершись на этот стол, содрогались от ужаса при мысли о приближающейся каре. Кош уже не был подобен обычным людям, он принадлежал к отдельному классу, стоящему вне закона, на пороге смерти. Его остригли, обрили ему усы, и, проводя рукой по лицу, он сам себя не узнавал. Онэсим забыл почти все слова и помнил только те, которые имели отношение к его близкой смерти. Забившись в угол камеры, опершись локтями на колени и положив голову на руки, он рисовал себе картины казней, подобных той, которая ожидала его.

Он представлял себе последнюю ночь, пробуждение и серую площадь под серым небом, мокрые крыши домов, скользкую, блестящую мостовую, но яснее всего он видел гильотину с ее громадными красными руками и беззубым смехом ее жадной пасти.

Каждый день его посещал священник. Мало-помалу Кошем овладевал суеверный страх, потребность стать под чью-нибудь защиту, быть выслушанным, ободренным. Все это внушало ему что-то вроде боязливой набожности, наполненной таинственными видениями. Он ничего не говорил, только жадно слушал священника, машинальным жестом касаясь своей исхудалой шеи, точно нащупывая то место, где пройдет нож. Но даже со священником он избегал касаться вопроса о своей близкой смерти, ведь, когда ему говорили о раскаянии, об искушении, эти слова не имели для него никакого смысла… За какое преступление он должен был поплатиться? Какой проступок должен был искупить? Ведь если Бог действительно всеведущ, то он знает, что он, Кош, предстанет невиновным пред его судилищем!

Наступил сороковой день заключения; Кош знал, что его кассационную жалобу оставили без внимания, и мог надеяться только на милосердие председателя. Кош внезапно обратился к священнику со словами:

— Отец мой, скажите мне по совести и чести, если бы вы были на месте председателя, подписали бы вы мое помилование? Ответьте мне искренне, как честный человек. Мне необходимо это знать.

Священник посмотрел ему в глаза и ответил:

— Нет, дитя мое, я бы не подписал. Возмездие необходимо…

Странное дело, этот ответ почти успокоил Коша. Мучительнее всего для него было сомнение. Он не решался готовиться к смерти. Теперь все было кончено, он считал себя уже мертвым и думал, что, настроив себя таким образом, ему легче будет переносить ужас пробуждения. Но чем ближе был день казни, тем тяжелее становились кошмары по ночам. При малейшем шорохе он вскакивал с постели, прикладывал ухо к стене, пытаясь угадать, что происходит на улице, на площади. И когда наступал день, когда он убеждался, что еще не сегодня его казнят, он засыпал тревожным сном, прерываемым стонами и рыданиями.

В конце сорок третьей ночи ему послышались отдаленный шум, стук молотков по дереву, приглушенные шаги. У Коша застучали зубы. Он старался не слушать, боясь получить подтверждение своей догадки. Уставившись глазами на дверь, он с ужасом ждал, что вот-вот она откроется, и на пороге появится палач! И дверь открылась.

Онэсим Кош бессмысленным взглядом посмотрел на людей, окруживших его, и встал, не проронив ни слова, не сделав ни жеста. Его спросили:

— Не хотите ли вы прослушать обедню?

Он машинально кивнул. В течение всей службы он упорно смотрел на щель, разделявшую две плиты пола, и думал о том, что нож не оставит на его шее столь широкий след.

Затем пришел черед последнего туалета; Кош уже ничего не сознавал; он только чуть-чуть вздрогнул, когда ножницы коснулись его затылка и когда ему связывали руки и надевали оковы на ноги. Ему предложили папиросу и рюмку коньяку, он отказался. И вдруг раскрылись двери, и горизонт, в продолжение пяти месяцев ограничивавшийся для него стенами камеры, расширился перед ним; он почувствовал весеннюю свежесть, страшная тишина наполнила его уши, тишина такая глубокая, такая полная, что среди нее, как колокол, раздавались удары его измученного сердца. Кошмар становился действительностью. Из-за плеч священника он увидел гильотину.

Солнце начинало всходить, за домами порозовело небо. Глаза Онэсима, открывшиеся сегодня в последний раз, с нечеловеческой жадностью смотрели на мир. Он сделал шаг, споткнулся, его поддержали. Священник прошептал:

— Господь да простит вас!..

Прокурор обратился к Онэсиму дрогнувшим голосом:

— Не желаете ли сделать какое-нибудь заявление?..

Собрав последние силы, он открыл уже рот, чтобы закричать: «Я не виновен!» Его колени уже касались плахи, но вот Кош посмотрел в сторону и вдруг, несмотря на державших его людей, несмотря на кандалы, отскочил назад с нечеловеческим криком:

— Там! Там! Там!