Наконец, его провели в комнату, где на столе, закутанная в простыню, лежала человеческая фигура. Ткань сняли, и, хотя Онэсим и был готов к ожидавшему его зрелищу, он невольно отшатнулся. Старик был неузнаваем, или, вернее, в первый момент репортер его не узнал. Его тело сморщилось, съежилось. Лицо, которое Кош помнил полным и круглым, теперь исхудало, на нем пролегли серые тени, спускаясь от висков к подбородку, точно гигантская рука занялась лепкой этой восковой маски.

— Вот ваша жертва, — сказал судья, обращаясь к репортеру.

— Я еще раз заявляю, что я не виновен. Я не знаю этого человека и никогда не знал его.

Глядя на старика, Онэсим думал: «Эти глаза видели правду, но теперь все кончено, ничего не осталось от того, что знал и выстрадал этот человек. И, если бы мне сейчас на этом самом месте отрубили голову, ни малейшая дрожь не пробежала бы по этому безжизненному телу…»

Очная ставка продолжалась недолго. Судья понял, что Кош будет отрицать свою причастность к убийству до самого конца и вряд ли сдастся. На все вопросы обвиняемый отвечал неизменно: «Я ничего не знаю».

Потом, когда, нагромоздив улику на улику, его спрашивали: «У вас есть какие-нибудь возражения? Как вы это объясните?» — он только поднимал руки к небу и шептал: «Я не понимаю. Я не могу объяснить себе это…»

Длинное, трудное следствие толком ни к чему не привело. Невозможно было проникнуть в тайну, окружавшую жизнь старика Форже. Никто его не знал, никто не был знаком с его привычками. Никакой нравственной улики против Коша найти не удалось, но тем легче было обвинить его во всем. Судьи вывели простое заключение, что Кош хорошо скрывал свои отношения с покойным, потому никто об этом и не знал. Что же касается причины, толкнувшей его на преступление, она была по-прежнему не ясна. Следователи перевернули всю жизнь Коша, но ничего не открыли, кроме того, что он не кутил, исправно платил за квартиру и не имел ни долгов, ни серьезных связей. Установить список вещей, украденных при совершении преступления, также не удалось. Таким образом, по окончании трех месяцев, несмотря на все старания полиции, работу судьи и изыскания всех парижских газет, следствие не продвинулось ни на шаг; против Онэсима Коша были только две вполне определенные и чрезвычайно важные улики: обрывки конверта и запонка, найденная в комнате убитого. К этим уликам, опровергнуть которые обвиняемый никак не мог, прибавилось еще очень веское подозрение, возбужденное его внезапным уходом из газеты «Свет» и трехдневным скитанием по Парижу под вымышленными именами. Если прибавить к этому странное поведение репортера в момент ареста, попытку вооруженного сопротивления против сотрудников полиции, его таинственное возвращение на свою квартиру, то получалась вполне цельная картина. Следствие было закончено, дело передано в уголовный суд и назначено к слушанию в апрельскую сессию.

X

Ужас

Время, проведенное в тюрьме, сильно отразилось на самочувствии Коша. Нервное возбуждение первых дней сменилось унынием и апатией. Вначале он мог бы еще во всем сознаться, но теперь считал, что слишком много и долго лгал, чтобы это было возможно. Он ждал случая и надеялся, что он ему поможет. Но дни шли за днями, а случая не представлялось. Кроме того, репортера страшно злило, что ни в тюрьме, ни на допросах ему не удалось подметить ничего особенного. Он бы с удовольствием обнаружил факт несправедливости, грубости, нарушения закона, но все шло без каких бы то ни было эксцессов. Сторожа относились к нему гуманно, даже кротко, так что ему часто приходилось задавать себе вопрос: «О чем же я напишу, когда выйду?»

Порой к репортеру возвращалась уверенность в том, что какое-то таинственное существо заставило его впутаться в эту историю. Тогда им вновь овладевал страх перед непонятным, неизвестным роком, и он оставался лежать на койке целыми днями, уткнувшись в подушку, сотрясаемый таким сильным ознобом, что его даже несколько раз спрашивали, не болен ли он.

Однажды утром к Онэсиму пришел доктор, но Кош отказался отвечать на его расспросы и ограничился словами:

— Вы не можете ни помочь мне, ни вылечить меня. Я не сумасшедший, я только прошу, чтобы меня оставили в покое.

Мало-помалу он совсем перестал говорить и едва слушал своего адвоката, охваченный бесконечным унынием и сомнениями. Мысль, что он игрушка в руках сверхъестественных сил, столько раз приходила ему на ум, что в конечном итоге превратилась в уверенность.

Иногда Кош еще силился бороться с судьбой. Однажды, выбившись из сил, чувствуя, что теряет рассудок и что мысли его путаются, он решил покончить с этой ужасной комедией, признаться во всем, перенести какое угодно наказание, унижение, лишь бы только снова выйти на свободу и увидеть над собой небо, а главное — убедиться в том, что он все еще может управлять своей волей и своими поступками. Он бросился к двери и позвал сторожа. Но, как только тот вошел, Кош принялся бормотать бессвязные слова:

— Я вас позвал… я хотел вам сказать… нет… не стоит… мне кое-что пришло на ум…