Приехали его мамаша с папашей, пригрозили милицией и выгнали всех наркоманов на улицу. Элина ушла жить к маленькой худенькой девушке, которую звали Муха. Жила Муха с матерью-алкоголичкой в коммуналке, где помимо них обретались две тихие старушки, которые наркоманов боялись и ни во что не встревали. Старушки кое как поддерживали порядок в квартире, периодически вымывали загаженную кухню, Элине было их жаль и в редкие минуты просветлений, она помогала им, правда довольно вяло. У нее совсем не было сил, кружилась голова, черные мушки летали перед глазами, стоило только нагнуться и резко встать.

— Что же ты, деточка? — тихо сетовали старушки, — Что же ты делаешь с собой, милая? Остановись, пока еще не поздно.

Элина плакала, утыкаясь лицом в теплое, уютное плечо, качала головой.

— Да… Я обязательно брошу. Обязательно!

Она сама себе верила, она готовилась собрать вещи и отправиться на станцию покупать билет домой… Но все желания забивала горчайшая депрессия… Или приходили ребята, готовили «винт»…

— Я в последний раз. Вот сейчас вмажусь — и домой… А дома перемучаюсь, переломаюсь, выдюжу как-нибудь. Дома даже стены помогают. Дома — мама…

Последние дни перед тем, как она оказалась в больнице, Элина вообще помнила смутно. Ей было очень плохо, так, как еще не было никогда раньше, однажды утром она просто не смогла встать с кровати, не было ни сил, ни желания, Элина с облегчением подумала, что умирает и просила тормощащую ее мать Мухи, оставить ее в покое. Сама Муха уже несколько дней не ночевала дома, а мать ее, испугавшись, что Элина умрет у нее в квартире, в какой-то момент просто попросила знакомых алкашей выволочь девушку на улицу и оттащить куда-нибудь подальше от ее дома.

Глава 7

Элина провела в больнице в общем почти пол года.

Попала в конце июня — а вышла за две недели до нового 2006 года.

Без малого шесть месяцев пряталась от мира за закрашенными больничными стеклами, в пахнущем хлоркой и кислой капустой больничном уюте. Здесь она чувствовала себя действительно защищенною. И старалась совсем никак не контактировать с внешним миром. По большому счету она общалась только с Андреем Степановичем, да и с ним в основном на темы околопрофессиональные, которые были интересны и ей и ему. В ответ на ее откровенность, Арванцов рассказал ей историю своей сестры и свою последовавшую за ее смертью одержимость найти универсальное лекарство для лечении наркомании. И о том, как эта мечта разбилась в прах.

Вот где-то после этого Элина и начала сама задумываться о том, как можно помочь таким, как она. Лекарства — это ведь ерунда… И эта самая пресловутая трудотерапия — тоже ерунда… Главное — слова. Какие слова могли бы помочь ей самой? Какие слова могли бы отвлечь ее от страданий в тот момент, когда все ее существо — душа, мозг, тело, нервы, сосуды, кровь — каждая молекула тела, каждая фибра души! — жаждали очередной порции сладкой отравы. Какие слова ей никто не сказал вовремя? Какие слова может сказать она, чтобы помочь другим? В конце концов, она ведь выбралась из рушащейся башни собственной жизни… С потерями, конечно. Со значительными потерями. Но она выжила. И теперь — она должна сделать хоть что-то полезное! Хоть как-то использовать подаренную ей жизнь — во благо! И теперь Элина чувствовала себя не в праве жить как прежде: бессмысленно существовать день за днем. Она должна была что-то сделать. Хоть что-то.

Нужные слова подобрать было неимоверно трудно, но времени у Элины было достаточно и, машинально окуная тряпку в ведро, отжимая, возя ею по полу, снова окуная и отжимая, Элина думала и думала, говорила с собой — прежней, и в конце концов слова нашлись. Те самые. Нужные. Убедительные. Потом она пыталась найти подходящие слова для своих друзей — тех еще, из прошлой жизни… Она разговаривала мысленно с живыми и с умершими, и с теми, про кого она теперь не знала, живы они или умерли… У нее было много времени на такие внутренние беседы. Для того, чтобы подобрать самые точные и правильные слова. Она представляла себе, что бы они ей ответили… В худшем случае… И училась тушить их агрессию, не реагировать на хамство. Жалеть и понимать.

А потом Элина начала разговаривать с пациентами клиники. Сидя у постели какого-нибудь очередного матерящегося полудурка, окончательно деградировавшего из-за наркотиков или вообще по жизни кретина, страдающего от ломки или сомлевшего от лекарств, Элина представляла себе, что передней Димка Ухо или Толстый, или кто-нибудь еще из тех ребят, кого она считала заслуживающими сочувствия. И пыталась говорить с ним так, как если бы этот самый придурок был ее лучшим другом. Или даже братом. Пыталась понять его и оправдать. Пыталась утешить.