Читаем Тернистый путь к себе полностью

— Нет. Я хотела, чтобы каждый из них увидел во мне свой идеал возлюбленной, — горько выдохнула Элина. — Мне так легче было бы уговорить их завязать, лечиться… Впрочем, ты все равно не поймешь.

— Идеал возлюбленной… Вот дура-то! — Шульпякова смотрела на Элину почти с сочувствием. — Да какой-такой идеал? Они и слов-то таких не знают! Для них и понятия-то такого не существует!

— Они могут не знать таких слов, но в душе у каждого человека живет мечта об идеале. Даже если человек сам этого не осознает. Надо просто точнее вычислить, что конкретно этому человеку нужно… И дать ему это… Найти подход…

— Они тебе показали, что им нужно, — жестко сказала Шульпякова. — Они — не люди. Уже не люди. И вылечить их нельзя. Так что оставь ты эти фантазии… Давай, я тебе лучше укольчик сделаю. Чтобы наверняка заразы не было… И успокоительную таблеточку дам. А то тебя трясет всю.

Элина посмотрела на свои руки — руки действительно дрожали.

— Укольчик сделай. А успокоительного не надо. Справлюсь. А насчет того что они уже не люди… Тут ты не права. Я думаю, в них можно еще пробудить людей. Если постараться.

Шульпякова пожала плечами и пошла за шприцем. И сделала Элине не один, а два укола. Второй, видимо, был все-таки успокоительный, потому что Элина вдруг ощутила страшную вялость и ели доплелась до своей комнатушки. Шульпякова помогла ей раздеться и лечь.

— И не беспокойся о процедурной, я Марью Ильиничну заставлю все там вымыть… А то она совсем разленилась, села тебе на шею и ножки свесила, ни черта не делает, только зарплату получать ходит, да в пищеблоке поворовывает, сука старая, — слышала Элина сквозь наваливающийся сон.

На следующий день Элине было муторно.

И на время она свои психотерапевтические экзерсисы прекратила.

Пока тех четверых не выписали.

Шульпякова проявила женскую солидарность — колола гадам двойную дозу успокоительного. И они ходили вялые. И к Элине не приставали. Даже и не вспоминали о случившемся.

А Элина очень этого боялась — вдруг будут ее этим дразнить, станут всем рассказывать? Но, наверное, не рассказывали, и Шульпякова тоже смолчала, потому что слухи не поползли. Обошлось.

И с новым «поколением» больных Элина снова начала экспериментировать. Только теперь старалась строго дозировать свое женское обаяние, больше рассчитывая на задушевные разговоры.

А с Наташей Шульпяковой она подружилась.

Ровесницы-одногодки, они были очень разные: Наташка была и проще, и правильнее, и все у нее было путем, и училище окончила, и замуж вышла, и сына родила… Элина ей завидовала.

А Наташка завидовала Элине. Ее красоте и ее богатому прошлому. Элина рассказывала про ВГИК, про свои романы, про Ольховского — не потому, что хотелось потрепаться, а ради того, чтобы расположить Наташку к себе через откровенность.

Наташка ахала и охала, говорила: «Поди, врешь ты все, женщина! Вы, наркоманы, все — врушки!» — но верила, и с каждым днем относилась к Элине все теплее и все уважительнее.

Говорила Элине: «Ты — совсем не от мира сего. Будь у меня такая дочка — я бы ни на шаг от себя не отпустила… Ведь ясно же — пропадет!».

А Элина только головой качала — нет, нет, все не так… Вовсе не была она «не от мира сего», когда бегала по московским магазинам за шмотками, когда тусовалась в клубах, когда влюбилась в Вадика Черкасова, когда мечтала захомутать Ольховского… Очень даже «от мира сего»! Совсем обычная была. Как все. И, когда мама ее от себя отпустила, она отпустила самую обычную девочку. Может быть, более глупую и инфантильную, чем другие… Но — обычную.

— Ты, случаем, не воцерковленная, а? Может, ты все это — для спасения души? — спросила Наташка как-то раз, явившись в утреннюю смену и узнав, что Элина всю ночь просидела у постели бившегося в ломке новенького, говорила с ним, увещевала, и смогла-таки уговорить потерпеть…

Смогла уговорить — но ценою жутких синяков, которые оставил он на ее тонкой руке, стискивая намертво, когда ему становилось особенно плохо.

— Нет, я не воцерковленная. Я даже в Бога не верю. Если бы Бог действительно был, как о нем говорят, он бы не допустил всего этого… Что в мире творится и творилось, — ответила Элина, морщась от боли: слишком у энергично втирала Наташка ей в руку гепариновую мазь.

— Сегодня не работай. Пусть Марья Ильинична потрудится. А то совсем рука распухнет. Так значит, не веришь? А чего ради тогда?

— Я была такой, как они. Даже хуже. Но я получила еще один шанс. А теперь я хочу дать шанс им. Хотя — нет, не в этом дело. Я умирала. Я едва не умерла. А потом — вернулась. И вдруг поняла, что жизнь стоит того, чтобы… жить. Жить, а не колоться. И даже такая жизнь, как у меня… Лучше полы мыть целый день, чем существовать от укола до укола, понимаешь?

— Да я-то понимаю…

— А я хочу, чтобы и они поняли. Понимаешь, Наташ, вернуть в этот мир нормальных людей… Хоть кого-то из тех, кого вырвал из мира наркотик… Для меня это — как отомстить наркотику. И вообще всему, что со мной плохого случилось.

— А может, тебе все-таки это на религиозную основу поставить? Сейчас модно все-таки…

— Без веры? Нет, лучше не надо. Это будет обман.