Читаем Светлейший полностью

– Ещё царь Пётр Алексеевич на церковь наступал, да явно побороть не смог. Исподтишка и нонешние правители разоряют, гноят. А по мне – ломать, так ломать! Что делаешь, делай быстрее. Это лучше, чем кривое православие. Без веры правильной откуда жизнь счастливая у мужика будет? Ты же знаешь, поди, мужикам-крестьянам и пожаловаться-то некуда. Челобитные государыня Екатерина запретила подавать на своё имя. Енти жалобы обратно помещикам отсылают, а те, изверги, кнутом бьют до полусмерти тех же самых жалобщиков.

– Плетьми, – машинально поправил отрок. – Отменили кнуты лет восемь назад. Да хрен редьки-то не слаще.

Старец кивнул головой и, с заметным усилием превозмогая боль в горле, не спеша продолжил свою речь.

Тёплый августовский вечер располагал к приятному общению, старец говорил и говорил; разговор был, видимо, серьёзным, не до больного горла. Монолог Филарета, однако, затянулся, отрок устал и откровенно зевал. Беседа прервалась.

Вокруг стояла вечерняя тишина. Не было слышно даже кваканья надоевших за день лягушек, а плеск рыбёшек в зарослях камыша не мешал естественной, первородной тишине, наоборот, подчёркивал её, и только комары надоедливо звенели над ухом.

Уходящие лучи солнца высвечивали за спинами беседовавших людей водную гладь излучины реки Иргиз, блестевшую вдалеке желтоватым отсветом. Вдоль излучины виднелись кельи иноков, чуть далее – небольшая рубленная из брёвен часовня, построенная Филаретом. В удалении от неё была видна верхушка ещё одной часовенки, основанной другим старообрядцем, иеромонахом Пахомием, в 1764 году.

– Раз уж решился ты, Емельян Иванович, на благое дело, знай: народ в тех краях, куды ты пойдешь, возмущён крайне. И то ж как не возмущаться, коль люди живут промыслом, дарованным Господом Богом, – ловом рыбы и добычей соли. А ещё Лизавета, покойная императрица, царство ей небесное, своим указом монополию на эту добычу соли ввела. А жить-то как? Как без соли сохранить уловы? Как добывать и продавать соль и икру?..

Любуясь закатом, Емельян вяло кивнул головой.

– Ну да ладно, давно это было, попривыкли. Так ведь всё хуже и хуже царская петля сжимается на горле мужика. Поди, помнишь Кижский бунт три года назад крестьян из Заонежья. Почитай, сорок тысяч мужиков, приписанных к казённым заводам, взбунтовались. Во какая сила! Невмоготу стало им жить от поборов царских. Управляющие заставляли почти задарма работать от зари до зари. А как семьи кормить? Челобитную подали государыне Екатерине… и что? Тут же войска, следствия. Арестовали зачинщика и – в кандалы. Ты, поди, слыхал об нём, Соболеве Климентии?

Емельян отрицательно покачал головой:

– Откудова мне знать? Турка бил в то время.

– Вот-вот! Народ восстал и освободил Соболева. Тысячи поднялись на борьбу с карателями царскими. Да не случилось тогда победы: куды супротив пушек попрёшь? Не стал мужик до конца бороться. Не было у них вожака достойного.

Филарет замолчал. Делая вид, что рассматривает горизонт, он незаметно разглядывал отрока. Однако по лицу Пугачёва трудно было понять, насколько тот проникся сочувствием к бедам народным. И старец, вздохнув, продолжил свою беседу:

– Или вот, Емельян Иванович, совсем недавно, года не прошло, казаки в Яицком городке тож восстали. Солдаты стреляли в них из пушек, но казаки, не то что мужики Заонежья, не испугались, захватили орудия да стали палить супротив войск царицыных. Побили и солдат, и своих ненавистных старшин, что оброками разными обложили казаков… Дело, конечно, опять плохо закончилось, да недовольство в людях осталось. Оно, почитай, двадцать лет как зреет, пухнет, растёт и копится. Знать об этом тебе потребно, коль в дело праведное идёшь.

– Ведаю об этом, отче, люди говаривали. Народ дюже недоволен жистью такой, – отвечал ему Емельян.

– Вот и недавно не стерпели, опять казаки бунт подняли на Яике, в селении Бударино, что на правом берегу реки. Генерал с солдатами в том годе приезжал их усмирять, да казаки Бударинского форпоста с людьми поселений заодно встали и побили насмерть и генерала, и его солдат. Слышал тоже, поди.

– Люди говаривали, – опять неопределённо кивнул головой Емеля.

– Чуть погодя наказали жестоко ентих казаков, а это ещё больше распалило недовольство людское. Бунтует тепереча народ на Яике, справедливости желает. В Писании сказано: «Глас народа – глас божий».

– Коли ты и прав, толку в том? Кому ноне правда нужна? Плетью обуха не перешибёшь.

– Смотря кто перешибать будет. Искорка есть, она уже тлеет, Емельян Иванович, пламя вот-вот вспыхнет. Поднялись люди на войну за лучшую долю свою. Вот ты, отрок, и не дай этой искре задохнуться, возглавь народ. Имя себе возьми убиенного царя-батюшки Петра. Несправедливость на Руси мужики завсегда чувствуют – пойдут за тобой.

– Так не похож я, поди, обличьем на него.