В ходе дальнейших военных баталий «столичная штучка», Григорий Потёмкин, проявила храбрость и полководческий талант в сражениях за Днестровскую переправу и в битве под Хотином. Командуя вверенными ему войсками, Потёмкин героически сражался в битвах у рек Ларги, Кагуле, Кили. Под Крайовой он разбил турецкие войска, взял приступом и разрушил турецкую крепость Цыбры, захватив в плен множество торговых судов неприятеля.

За храбрость, мужество и воинскую доблесть Екатерина II удовлетворила прошение Военной коллегии и присвоила Григорию Потёмкину чин генерал-поручика с вручением ордена Святого Георгия III степени.

Военными успехами молодой генерал ещё раз обратил на себя внимание государыни. На этот раз она наградила его по-царски: удостоила правом личной с ней переписки и, более того, первой написала ему письмо на фронт.

***

А на турецких фронтах русские войска имели явный перевес. Между Россией и Османской Портой второй год шли переговоры по условиям мирного договора: дипломаты сражались за столом переговоров.

Но неожиданно в России вспыхнул крестьянский бунт под предводительством Емельяна Пугачёва, бунт быстро охватил огромные территории, горели города и сёла. Разорялись фабрики и заводы. Назрела реальная опасность захвата повстанцами Москвы. Надеясь на положительный для себя ход событий, турки всячески стали тормозить ход переговоров.

Кто он, этот Пугачёв? И как так получилось, что больно вовремя вспыхнул этот бунт…

***

Неприметный заключённый

Казань. Гостиный двор.

Январь, 1773 г.

Раннее утро. Шаркающие шаги надзирателя гулко разносились в тишине коридоров полутёмного каземата. Закреплённая на его поясе связка ключей в такт шагам позвякивала, напоминая обитателям тюрьмы о заутреней в церквах. Для прокорма заключённых особо доверенные обитатели тюрьмы должны идти за подаяниями: на церковных папертях места надо занять повыгоднее. И голодные арестанты рыскали с самого утра по улицам, заставляя прохожих быть настороже.

Ещё издали завидев заросших, подвязанных верёвками под пояс и с потёртыми засаленными котомками в руках сидельцев, торговки живо накрывали чем придётся пироги и бублики, вяленую рыбу, семечки из тыкв и прочую снедь. По-другому нельзя, иначе эти бедолаги встанут перед тобой с протянутыми руками и будут молча стоять, пока хоть что-то не дашь. Какая тут торговля?! И в то же время женщины понимали и жалели их: а кто им, сермяжным, даст? А на казённый кошт жить, поди, только с голоду не подохнуть… И давали понемногу.

Бормоча под нос, немного прихрамывая, надзиратель остановился у одной из одиночных камер. Поставил на каменный пол лампу со свечой и ловко вставил ключ в замочную скважину. Зябко поёжившись, пробормотал:

– Не спится господам и людям спать не дают, – от досады сплюнул на пол и открыл дверь. – Выходи, Емеля. Губернаторский секретарь кличет, в канцелярии дожидается. Торопись, злой он нынче.

Тюремщик осветил полутёмную камеру. Через небольшой квадрат зарешёченного окна с грязными снаружи на стекле подтёками дневной свет проникал внутрь с трудом, освещая лишь часть пространства, и оттого камера выглядела мрачной и зловещей. Словно из подземелья, потянуло затхлым запахом плесени. Надзиратель поморщился.

С грубо сколоченных нар поднялся заспанный арестант. Звякнув цепями, он потянулся, отхаркался, нехотя сбросил с плеч что-то похожее на одеяло: потрёпанное, с лоснящимися сальными пятнами и, зевая, направился к выходу.

– Опять не жрамши, опять допрос, – недовольно пробурчал арестант.

– Вот милостыню насобирают твои дружки, тады и пожрёшь, – успокоил его надзиратель. Потом насмешливо добавил: – Коль останется.

– Да уж, останется, гляди-кось! Ладно, пойду лаяться голодным, что поделаешь?!

Секретарь губернатора Казани Андриян Абрамов действительно был не в духе. Давеча губернатор Брандт устроил ему выволочку, мол, в казематах Гостиного двора порядку нету: заключённые толпами ходят по торговым рядам двора и клянчат милостыню. Ладно бы только на папертях церковных попрошайничали али по знакомым домам ходили, вроде как положено, так ведь нет, вчерась и в таможню забрели, нагло требуя у чиновников подаяния на прокорм.

– Нашли, у кого клянчить… У таможни! Те последнее вытряхнут, своего не отдадут ни в жисть. А тож посмотреть, куды арестантам деваться, кормиться-то надо, – защищая больше себя, нежели обитателей тюрьмы, прошептал секретарь, выкладывая из сюртука на стол карманные часы в форме луковки.

Его худое лицо, вытянутое, словно пасхальное яйцо, было преисполнено важности и величия. Он неторопливо раскладывал бумаги на столе, что-то совсем неслышно бурчал, и бросал недовольные взгляды на часы. Усы секретаря при этом смешно шевелились в такт движению губ, щекоча ноздри и кончик носа, и он постоянно шмыгал. Сие действия важности персоне секретаря не добавляло, Абрамов это знал и оттого злился ещё больше.