Читаем Светлейший полностью

– Спьяну болтал, говоришь? – Абрамов перебрал листы допросов, вытащил нужный и продолжил: – Ага, вот! – он потряс листком перед арестованным. – Обещал ты, подлец, старообрядцам в дальнейшем жаловать их «крестом и бородой» и вольности всяческие. Супротив архиереев выступал. Благословение ихнего настоятеля старца Филарета, что с Польши утёк, получил. И что, спьяну всё это?!..

Переминаясь с ноги на ногу, арестованный твердил:

– Брехня, господин секретарь. Ей богу, брехня! Куды мне так сказывать, слов-то таких не ведаю, выдумали люди, поди.

Допрос продолжался. Пугачёв всё по-прежнему отрицал. Наконец секретарь не выдержал, сплюнув от досады, приказал помощнику распорядиться, чтобы с рук арестанта сбили железо и послали в общую камеру.

– Пущай сидит в общей, а то в одиночке с голоду подохнет, отвечать-то кому охота. Придёт решение из столицы, тогда и порешаем, куды этого враля деть.

Прошло время, и в мае 1773 года, за несколько дней до получения из столицы от князя Вяземского приговора о наказании арестанта плетьми и ссылкой, Емельян Пугачёв с подельниками из общей камеры бежал из тюрьмы.

Первое время он скрывался в казанских слободах у купцов-раскольников. Был он быстроглаз, проворен. Только вроде бы пониже ростом, пошире в плечах, зубы все на месте и, кажется, моложе. Однако ж поди разберись…

Позже, одевшись в цивильное, выправил он с помощью тех же купцов себе паспорт, а уж с паспортом направился в старообрядческий скит старца Филарета.

И вновь власти получают донос, что беглец Емеля Пугачёв скрывается в Филаретовой часовне… Не арестовали… Понять можно: расстояния-то какие! Да и расторопность местных слуг государевых, сами знаете… Успел уйти Емельян, но перед этим разговор имел со старцем Филаретом.

Появление Емельяна Пугачёва в этом старообрядческом центре – предтеча многих кровавых событий, и о нём надо рассказать подробней.

***

…Окрестности вокруг рек Большой и Малый Иргиз уже с начала XVIII века стали местами поселения старообрядцев57. Земля необжитая, вольготная, весьма рыбная, однако неспокойная, даже опасная: кочевники часто нападали на небольшие и редкие поселения.

Убегая от преследования, раскольники селились в этих местах вместе с жёнами и детьми. Уже с первой трети XVIII века власти с помощью воинских отрядов нет-нет да и предпринимали поиски таких поселенцев. Но места эти всё равно привлекали новых переселенцев.

Вольные края постепенно заселялись, и через тридцать лет там проживало около тысячи людей одной веры. То тут, то там возникали слободы58. Жизнь постепенно стала налаживаться.

«Что-то надо делать!» – раздумывали в столице империи. А тут на престол заступил Пётр III, и из тех краёв, из деревни Малыковка, предложение одного из крестьян-старообрядцев пришло, и вовремя. Новому императору на глаза попалось оное предложение, и он тут же отправил в Сенат на утверждение указ о дозволении всем старообрядцам, бежавшим ранее за границу, беспрепятственно возвращаться из Польши в Россию с правом свободы вероисповедания.

Екатерина II пошла дальше. В декабре 1762 года она подтвердила прежний указ, дополнительно пообещав переселенцам освобождение от податей на шесть лет и земельные наделы. Желающих бесплатно получить эти наделы, да ещё и льготы, нашлось немало, и в следующем году из польской слободы Ветка, бывшей старообрядческим центром, на Иргиз переселилось около двадцати тысяч поляков. Дальше – больше: потекли переселенцы и из Европы, втайне потянулись на Иргиз старообрядцы из глубин необъятной России – всем хотелось собственного кусочка земли. Так в этих местах появился польский отрок Филарет…

Однако вернёмся к началу августа 1773 года на речку Иргиз, к старообрядцам.

На фоне садившегося за горизонт солнца на небольшом возвышении у озера Старичьё стояли два человека. Они мирно беседовали. Говорил больше тот, что был постарше, – старец Филарет, второй слушал рассеяно и, видимо, думал о чём-то своём, но нить разговора не терял, разговор поддерживал.

– А мне больше озера по нраву. Особливо вот такие – лесные. Бывало, замрёшь, глядючи на эту тихую, спокойную водицу, и будто один ты на этой земле – тихо-тихо, ни радости, ни горести, ни забот, ни беспокойства окаянного. Словно никогда ничего не было, нет и не будет, окромя этих берегов озёрных и влаги Господней. Как думаешь, отрок? – тихо произнёс старец.

Так же тихо, словно боясь нарушить тишину вечерней зорьки, отрок возразил ему:

– Реки, поди, лучше. В озерах вода болотцем подпахивает, а в речке всегда проточная, аки слеза.

– Каждому своё, Господь так решил! – недовольно согласился Филарет и зло добавил: – Да вот слуги его, помазанные на власть земную, забыли заветы Всевышнего, – и глаза Филарета загорелись особым огнём, какой обычно выдаёт фанатиков.

Небольшого роста, с густой шевелюрой волос и бородой, отчего возраст старца не поддавался определению, он негромким глухим осипшим голосом заговорил о гонениях на церковь, тяжелой доли и чаяниях народа: