Читаем Странница. Преграда полностью

Жан… О, какая же я грубая скотина… Ведь существует Жан, который вовсе не любовник Рене, в котором нет ничего таинственного или сексуально тревожащего, Жан, хоть он уже и взрослый и крепкий, но такой еще юный, когда заливисто хохочет, похожий на того мальчишку в далеком прошлом, которого мне не довелось знать. Мысли Жана, душа Жана – как я могла подумать, что они умещаются в наших кратких диалогах или в страстном молчании наших ночей?.. Мне казалось, что Жан, который вдруг встал во весь свой рост в моем воображении этой весенней ночью, может довольствоваться одним тем, что я ему отдаюсь, но сейчас я поняла, что оскорбляю его таким предположением. Вот он мне и ответил тем же. Какое счастье, что он еще не вернулся, я не смогла бы удержаться, чтобы нелепым взрывом не усугубить наше взаимное непонимание. Пусть уж он шатается по городу, гордый своим одиночеством, такой далекий от меня, словно он никогда и не встречал меня.

Когда он вернется, я буду уже лежать в его постели и, возможно, уже спать. Я больше не боюсь, что он увидит меня спящей, – теперь я знаю, что меня подстерегают куда большие опасности. Мое спящее тело ему принадлежит и, к слову сказать, не забывает о нем. Не покидая тех глубин, куда меня уносят сны, я сжимаю его пальцы своей рукой или примащиваю его голову на свое плечо… Мне легко спится, прижавшись к нему. Увы! Он еще не пришел, а уже он как бы во мне… Этот мой взгляд, живой и ускользающий, ему нравится…

Чуть прогнув спину и плотно сжав ноги, я стою с лицом, озаренным светом, который, все усиливаясь, поднимается от губ ко лбу, – что ж, воссоздай меня такой в твоем воображении, раз тебе хочется видеть меня именно такой, меня, ту, кого ты, быть может, любишь: ты можешь вернуться домой.

– Который час, Массо?

– Без четверти…

– Быстро собирайте карты. Не трогайте пепельницу, я сама ее высыплю, и стакан с анисовым ликером, вон он стоит на столике у стены, передайте его мне, пожалуйста… Как летит время!.. Он опять скажет, что здесь накурено.

– А ведь окно было все время раскрыто настежь.

– Это не имеет значения, у него нюх, как у охотничьего пса. Вы уронили карту.

– «Карта упала – судьбу сказала», – важно произнес Массо. – Я поднимаю ее, это девятка пик – к неприятностям…

– Ах вы, старый колдун!.. Слышите, кто-то подъехал? Это он?

– Нет-нет, это такси. К тому же он подъехал бы не с этой стороны.

– Почему? Он теперь каждый день бывает в банке, потому что Самодержец никак не поправится.

– Чтобы ему доставить удовольствие?

– Да… Вернее, нет… Чтобы его заменить…

– Пф-ф…

– Послушайте, он все-таки сын своего отца, он же унаследует его банк. А вам кажется нелепым, что он туда ежедневно ходит…

– Вовсе нет, дорогой друг, вовсе нет. Лучше, чем кто бы то ни было, отнюдь не хуже любого другого, никак не меньше, чем господин такой-то и такой-то…

– Стоп!

– …я очень точно представляю себе, что есть банк.

– В самом деле? Ишь ты!..

– И доказательство тому, мадам…

Он отгибает по старинной моде уголки крахмального воротничка, подтягивает галстук и, приосанившись, трясет головой, изображая, что у него отвислые щеки.

– Лаффит?

– Что – Лаффит? Разве он был такой?

– А почем я знаю? Но искренне желаю ему этого. А ну-ка, отдавайте мне три франка двадцать сантимов, которые проиграли мне в безик… Благодарю. Бог воздаст вам стократно.

– Получится не больше шестнадцати луи… А вот теперь и в самом деле он… вы поужинаете с нами?

Массо бросает жадный взгляд на ломберный столик, который уже сложили:

– Давайте сыграем на мой ужин. Если я выиграю, то остаюсь. Если проиграю, то вы меня оставляете ужинать, чтобы утешить…

Не зная, чем заняться, Массо следует за мной в столовую, где я рассеянно ставлю приборы, поправляю цветы в вазе, переставляю бокалы… Единственное дерево в садике, каштан, упирается в оконное стекло листьями, высветляющимися от падающего на них электрического света, они теперь кажутся блекло-зелеными, словно совсем молодые стручки…

– Поглядите, Массо, у этого каштана будут темно-красные свечки… Это видно по цвету почек… уже видно…

Он соглашается, покачивая своим печальным черепом, обтянутым пергаментной кожей, которую не в силах прикрыть пряди тщательно распределенных длинных волос, подобных пучкам высохшей травы… Привыкшая восхищаться внешностью Жана, я быстро отвожу взгляд от Массо, и он упирается в открытую дверь.

– Это не он, – с горькой проницательностью замечает Массо.

«Он»… Массо не произносит имя Жана… И я тоже говорю «Он», как все фанатичные возлюбленные. Но я краснею, когда мы, будто сообщники, что нас отнюдь не возвышает, понижаем голос, как слуга Виктор, который, склонившись над кухонным лифтом, соединяющим кухню со столовой, сообщает громким шепотом невидимой кухарке: «Он сказал, что соус сегодня не удался… Он заметил, что компотница склеена…»

В прихожей резко зазвонил телефон…

– Ой, телефон, ненавижу… Моя бы воля, я разбила бы его… Алло! Это ты, Жан?

Я заранее знаю, что мне скажет этот далекий четкий голос, голос Жана, но звучащий в нос, словно он насмехается надо мною…