Читаем Странница. Преграда полностью

– Так и вам не дождаться, чтобы я посоветовал: «Бросьте Жана, если вам в тягость… состояние здоровья его отца. Либо сделайте его счастливым раз и навсегда…» Впрочем, мое последнее предложение умная женщина выполнить не в состоянии…

– Знаю. Это под стать только пройде-служанке, которая забралась бы в постель хозяина. Короче, надо Жана женить на его кухарке.

– Вы рассуждаете в моем духе, – заметил Массо не моргнув глазом. – Но спешить нам некуда, у нас есть время подумать о вас, только о вас, поскольку речь идет о существе не таком уж сложном, тщеславном – от семьи, в которой родился, – деспотичном – в силу полученного воспитания и еще потому, что всегда видел, как мать дрожит перед отцом: несколько униженный тем, что, перепробовав многое, так и не смог ни к чему привязаться, еще чересчур молодой, чтобы быть добрым, и еще настолько во власти своих иллюзий, что не в силах смириться с тем, что женщина может занимать главное место в жизни мужчины и в его сердце. Одним словом, дорогие господа и коллеги, у нас есть все основания горячо поздравить муниципальных советников всех вместе и констатировать: настал счастливый день для Республики!

– Что все это значит?

– Это заключительный пассаж одной из моих речей, произнесенных в Сайгоне в одна тысяча восемьсот девяносто третьем году И, как видите, она звучит сегодня, как будто я только что ее сочинил.

Я курю и слушаю. Мимикой я выказываю свое полное согласие с тем, что он говорит, а чтобы поблагодарить, подмигиваю ему с видом знатока:

– Очень хорошо. Ваши «инструкции» имеют первостепенную важность. Вот только вы забыли к ним приложить разъяснения по поводу «способа применения», – впрочем, в этом и нет необходимости.

– Почему?

– Не знаю… Думаю, Жан очарователен. Я тоже… Мы такими и останемся, если никто ничего не будет преувеличивать…

Я закурила новую сигарету – необходимый аксессуар, когда хочешь классическим образом выразить беспечность, полную независимость с некоторым оттенком цинизма, свободу нравов, но не выходящую за рамки хорошего вкуса…

– Да-да… Повторяю, очаровательный… Именно поэтому мне хотелось бы сохранить о нашем… приключении достойное его воспоминание. Между нами не должно быть никаких цепей, даже сплетенных из цветов. Старая гирлянда – пфу! – что может быть уродливее!.. Некое чувство – я назвала бы его «непогрешимым инстинктом» – мне подсказывает, что наилучшим выходом для нас обоих было бы снова стать просто добрыми друзьями… Да-да… Мы с Жаном – уж простите мне это выражение – слишком быстро прилипли друг к другу, наше знакомство было очень поверхностным и… поймите, у него бывают такие скачки настроения, такие проявления характера, такие… короче, есть вещи, которые я никак не могу принять…

Я резко обрываю свой монолог, покраснев до корней волос. Потому что последняя фраза была явно из репертуара Майи – так она выражалась после того, как, получив при закрытых дверях изрядную трепку, вновь прихорашивалась и розовела от тщеславия, все больше торжествующего после каждой сцены…

Словно специально для того, чтобы усилить аналогию – я не успела услышать, как подъехала машина, и не зафиксировала звук шагов по посыпанному песком тротуару, – Жан открывает в эту минуту дверь – вот он стоит перед нами…

– Это ты!

Мой громкий выкрик смущает нас, и Жан хмурит брови:

– Да, я. Еще раз я. Слушая, как ты всякий раз вскрикиваешь, когда я прихожу домой, можно подумать, что ты ждешь не меня, а кого-то другого.

Он ошибается, но так мне и надо.

– Понимаешь, я не ждала тебя так рано… У тебя усталый вид… Как себя чувствует отец?

– Лучше. Достаточно хорошо, во всяком случае, чтобы вновь стать невыносимым. Подумать только, что и я, наверное, буду таким в его возрасте!.. Что вы ели на ужин?

Он садится в кресло, потягивается. Он разговаривает. Ничего особенного он не скажет, не произнесет тех заветных слов, которые связывают или развязывают судьбы. Но вот он, как он сам говорит, «еще раз…». Я чувствую, что Массо следит за мной, но его саркастический глаз не может помешать мне, как собаке, провожать взглядом всякий жест Жана. Я лишь слегка подымаю голову и чуть поворачиваюсь в сторону говорящего, но при этом знаю, что каждое мое движение так же мало зависит от меня, как поворот цветка к солнцу или покорность водорослей волне.