Читаем Странница. Преграда полностью

– Алло… Да, это я… Послушай, не жди меня к ужину, мне придется остаться здесь с папой, нынче вечером он чувствует себя неважно…

– А?

– Да… Ты меня слышишь? Алло?.. Что с этим аппаратом?.. Алло… Я вернусь сразу же после ужина… Ты одна?

– Нет, здесь Массо…

– О, раз Массо здесь…

– Что ты говоришь?

– Ничего… До скорого!

– Да… До скорого.

Я в сердцах вешаю ненавистную трубку, как бы специально созданную для того, чтобы быстро передавать дурные вести, а голос в ней выдает тайные намерения и задние мысли говорящего… «О, раз Массо здесь…» Что это может означать?

А это значит лишь то, что Жану спешить нечего, что он может смело вернуться домой в два часа ночи… Я начинаю узнавать цену этого «До скорого!».

Я гашу свет в прихожей – по старой привычке экономить, от нее нелегко отделаться, а еще потому, что лицо разочарованной женщины, которая едва сдерживает свой гнев, не может быть привлекательным.

– Идемте к столу, старина, Жан остается ужинать у отца.

Из любви к симметрии Виктор накрыл для Массо на месте Жана. Я не могу выразить, какое отчаяние охватило меня, и я с трудом подавила слезы, когда увидела напротив себя вместо четко очерченного лица с низкими бровями, красивым ртом, прямым носом и подвижными ноздрями мелкие черты подергивающегося от нервного тика постаревшего и почти лысого мужчины… О, как я хотела бы в эти минуты стать Майей или еще кем-нибудь в этом же роде, чтобы облегчить себе душу потоком наивных слез, битьем посуды и воплями: «Подайте мне Жана, я хочу его видеть!» – или: «Я не желаю больше видеть его, он мне отвратителен!» Сцены такого рода надо оставлять всевозможным Майям, которые недавно отпраздновали свою двадцать пятую весну, которые, пролив потоки слез, могут тут же расхохотаться и, не смущаясь, показать покрасневший носик и красивые влажные ресницы, – их естественной свежести позволено все… А вот для Рене Нере слезы – это трагедия…

– Что вы ищете под столом, Массо?

– Какое-нибудь животное, чтобы его покормить.

– Но ведь вы прекрасно знаете, что здесь нет животных.

– Еще бы не знать, и меня это удивляет.

– Этого еще не хватало!.. Вырастить маленькую собачку или кошечку, привязаться к ней, таскать ее с собой из гостиницы в гостиницу…

Массо замигал быстрее:

– Зачем из гостиницы в гостиницу? Ведь… ведь…

– Да, конечно, сейчас речь не идет о переездах из гостиницы в гостиницу, поскольку… Но кто знает, что будет, мы с Жаном не скованы друг с другом цепью на всю жизнь… К счастью, мы не поклялись друг другу в вечной любви!..

Я чувствую, что говорю жестко и как-то неуклюже и голос мой звучит фальшиво, а кислое выражение лица не вводит в заблуждение, моя якобы независимость может обмануть только дураков, но уж никак не Массо, который чувствует себя настолько неловко от понимания всего того, о чем я умалчиваю, что даже забывает меня смешить… Я с ним не откровенничаю, хоть и привыкла к его присутствию. Я помню, что это он привел меня к Жану, и в том приятельстве, что я к нему проявляю, есть и доля этакого циничного доверия, которое внушают евнухи или наперсницы без предрассудков…

Ужин, если ни один из сидящих за столом не хочет есть, тянется долго. Однако Виктор обслуживает нас подчеркнуто быстро и молчаливо, что меня раздражает. Его шустрая крысиная головка, его невесомый шаг так назойливо намекают: не обращайте, мол, на меня внимания, что видишь и слышишь только его…

– Кофе будем пить в гостиной, не правда ли, Массо?

И я валюсь в мягкое кресло «бержер», которое люблю больше других, восклицая:

– Вот наконец-то мы одни!.. Я говорю наконец… За эту неделю это уже третий ужин без Жана. Что поделаешь, у него настоящий культ семьи!

– Его отец болен, – замечает Массо.

– А я разве возражаю?.. И даже если вы мне скажете, что его отец – ослепительная блондинка и носит юбки с разрезом, поверьте, я из этого не сделаю драмы.

– Но я вам этого не скажу, – по-прежнему мягко говорит Массо.

– Неужели вы думаете, что я вас об этом спрашиваю, мой бедный Массо?

– Представьте, думаю и ограничиваюсь следующим ответом. Одно из двух: либо Жан поверяет мне свои секреты и я не должен их выдавать, либо я их не знаю, и тогда, как бы мне ни хотелось смертельно ранить вашу душу, я не смогу этого сделать и буду молчать, обогащая кое-какими записями мой «Трактат»…

– Какой «Трактат»?

– Тсс!.. И утверждать, обыгрывая вас в карты, свое превосходство в безике.

– А как насчет того, чтобы мне помочь, стать на мою сторону, если бы пришлось удружить мне и сказать Жану…

– Нет! – прервал меня Массо с таким жаром, что часть его тщательно уложенных волос-соломинок встали дыбом. – Нет!.. Поймите меня, – он понизил голос, – опиум стоит дорого.

Я понимаю. Я очень хорошо понимаю. Бедняга Массо… Я знаю, что Жан дает ему деньги на наркотики с той невозмутимой беспечностью друга-отравителя, словно угощает его хорошими сигарами!

– Все ясно… Старина, не ждите от меня, что я вам скажу: «Не курите больше – надо выздороветь».