Читаем Странница. Преграда полностью

Ничего не изменилось. Только моя бессонница придает некоторую торжественность нашей первой ночи, услады которой были такими же, что и во время наших послеобеденных свиданий, но все же это была «первая ночь»… До этой ночи было мое прошлое – она кладет ему предел; что до нашего будущего, то разве мне дано знать, какое оно?

Мое бдение, исполненное бережности, желание не нарушать его покой, есть ли в нем ожидание будущего? Мне это неведомо, но я не сплю, ибо это первая ночь. Я не сплю, как не спят, наверное, все те, кто начинает новую жизнь или пытается возродить разрушенную, когда они лежат, исполненные тревоги, рядом со спящим мужчиной.

* * *

– До свидания, до скорого! Ты ничего не забыл? Носовой платок? Ключи?.. Я так и знала! Виктор, отнесите мсье ключи, они лежат на туалетном столике.

– Имей в виду, я вернусь не поздно.

– Надеюсь.

В прихожей Жан еще раз глядит на себя в зеркало и еще раз приглаживает волосы жестом актера, поправляющего парик.

– Оставь в покое свою прическу. Эта мода на прилизанные волосы и без того достаточно уродлива!

Но он так не думает. Его лицо выражает довольство, самолюбование без улыбки, отчего его кокетство перестает быть отвратительным. Та часть зеркала, которая отражает меня, стоящую рядом с ним, кажется мне более темной, зеленоватой и негладкой…

Он вернулся поздно и с порога крикнул: «Я ужинаю у Самодержца!» – и кинул на перила лестницы пиджак и галстук. Платье, что я приготовила для совместного ужина, лежит невостребованное, раскинув короткие рукава и словно говоря: «И мы бессильны что-либо изменить…» Ради удовольствия побыть с Жаном и присутствовать при его туалете я не стала заниматься собой и осталась с небрежно заколотыми на темени волосами, что, к слову сказать, было мне к лицу, но весь мой облик – особенно по контрасту с его отлично сшитым фраком, крахмальной, словно эмалированной, манишкой и бледным, чисто выбритым лицом – кажется мне каким-то расплывшимся, неаккуратным и погрузневшим – я выгляжу, пожалуй, чересчур зрелой и успокоенной…

– Уходи скорее, Жан!

– Иду. Но прежде ты должна меня пожалеть.

– Почему?

– Потому что я ужинаю у Самодержца.

Он явно недоволен, требует прощального поцелуя, одним махом оказывается внизу лестницы и выходит на улицу. Я смеюсь, пожимаю плечами – и думаю про себя, что с Майей он не вел бы себя так по-мальчишески. Он говорил с ней сухо; бывало, поднимал на нее руку, а она изображала маленькую девочку. Но ведь Майе всего двадцать пять…

Машина удаляется. Я еще секунду стою на пороге дома, чуть наклонившись вперед и улыбаясь, словно он может меня увидеть. Над откосом фортификаций небо еще бледно-розовое, и черные деревья словно выставляют напоказ свои набухшие, вот-вот готовые лопнуть почки. Соседи, мирные обыватели, живущие на этом бульваре с дурной репутацией, кличут своих собак, прогуливаясь с непокрытыми головами, словно в деревне, перед тем как уступить место сомнительным молодым людям, кого здесь называют «апашами». Вечер выдался очень теплый, без единого дуновения. Я выбрала бы именно его из всех других вечеров, так полно он соответствует моему желанию побыть одной…

* * *

Жан ушел на несколько часов. И хотя я ему несколько раз повторяла: «Уходи, ты опаздываешь», он не почувствовал, что я его гоню. Он не понял, насколько случайное стечение обстоятельств послужило моему намерению, а у меня есть некое намерение. Это доказывает поспешность, с которой я поужинала, а также выражение моего лица, едва я притворила дверь своей комнаты, выражение, которому нет никакого оправдания, – какое-то преступное выражение, оно отразилось в зеркале. Однако я ведь не собираюсь написать кому-то тайное письмо, несмотря на этот ненавидящий взгляд, я не намерена ни убить, ни украсть, я хочу всего лишь остаться одна. И если бы он сейчас неожиданно вернулся или если бы он прятался за занавесками, то я бы закричала. Я бы закричала, как любая другая женщина на моем месте, ворвись к ней любовник, когда она заперлась одна в своей комнате, закричала бы от страха и гнева – это было бы взрывом оскорбленного целомудрия, для которого такое вторжение подобно изнасилованию. Если бы он вернулся, он нашел бы меня хуже, чем обнаженной, – такой, какая я сейчас!..

Всего месяц, как я живу здесь. Никогда еще любовница не обустраивалась с меньшими хлопотами: всего три чемодана с платьями и бельем, маленький сундучок с бумагами да туалетная сумка – вот и весь мой багаж. Мой переезд произошел так быстро и так просто, что какой-нибудь скептический любовник увидел бы в этом проявление проворства, свидетельствующего об известной опытности, но Жан, при всей своей недоверчивости, не является скептическим любовником. В тот день, когда я сюда переехала, я робко поставила на красивое бюро в нашей спальне два основных предмета моей обстановки – самопишущую ручку и старинную китайскую безделушку из нефрита: отполированная груша, потертая, треснутая и очень приятная на ощупь.