Читаем Реформация полностью

Курфюрст предоставил им монастырь августинцев в качестве дома и повысил жалованье Лютера до 300 гульденов (7500 долларов) в год; позже оно было увеличено до 400, а затем до 500. Лютер купил ферму, которой управляла и которую любила Кэти. Она родила ему шестерых детей и преданно заботилась о них, обо всех домашних нуждах Мартина, о домашней пивоварне, пруде с рыбой, огороде, курах и свиньях. Он называл ее «милорд Кэти» и намекал, что она может поставить его на место, когда он забывает о биологической субординации мужчины и женщины; но ей приходилось много терпеть от его периодических бурь и доверчивой импровизации, ведь он не заботился о деньгах и был безрассудно щедр. Он не брал гонораров за свои книги, хотя они принесли его издателю целое состояние. Его письма к Кэтрин и о ней свидетельствуют о растущей привязанности к ней и в целом о счастливом браке. Он по-своему повторял слова, сказанные ему в юности: «Величайший дар Божий человеку — это благочестивая, добрая, богобоязненная, любящая дом жена».13

Он был хорошим отцом, инстинктивно понимая, как правильно сочетать дисциплину и любовь. «Наказывайте, если должны, но пусть сахарная слива уйдет вместе с розгой».14 Он сочинял песни для своих детей и пел их вместе с ними, играя на лютне. Его письма к детям — одна из жемчужин немецкой литературы. Его стойкий дух, способный противостоять императору в войне, был почти сломлен смертью любимой дочери Магдалены в четырнадцатилетнем возрасте. «Бог, — говорил он, — за тысячу лет не дал ни одному епископу столь великого дара, как мне в ней».15 Он молился днем и ночью о ее выздоровлении. «Я очень люблю ее, но, дорогой Бог, если на то будет Твоя святая воля, я с радостью оставлю ее с Тобой».16 И он сказал ей: «Лена, доченька моя, ты хотела бы остаться здесь с отцом твоим; готова ли ты пойти к другому отцу?» «Да, дорогой отец, — ответила Лена, — как будет угодно Богу». Когда она умерла, он долго и горько плакал. Когда ее положили в землю, он говорил с ней, как с живой душой: «Любимая Леничка, ты воскреснешь и засияешь, как звезды и солнце». Как странно знать, что она в мире и все хорошо, и при этом так горевать! «17

Не имея шестерых детей, он взял в свой многокамерный монастырь одиннадцать осиротевших племянников и племянниц, воспитывал их, сидел с ними за столом и неустанно беседовал; Екатерина оплакивала их монополию на него. Некоторые из них делали бесцензурные записи его застольных бесед; получившаяся масса из 6596 записей по весу, остроумию и мудрости может соперничать с записями бесед Босуэлла с Джонсоном и Наполеоном. Судя о Лютере, мы должны помнить, что он никогда не редактировал эти Tischreden; немногие люди были так полностью подвержены подслушиванию со стороны человечества. Здесь, а не в спорах на поле теологической битвы, Лютер предстает перед нами в пантуфлях, дома, сам по себе.

Прежде всего мы понимаем, что он был человеком, а не чернильницей; он не только писал, но и жил. Ни один здоровый человек не станет возмущаться тем, что Лютер любил хорошую еду и пиво, или тем, что он плодотворно пользовался всеми удобствами, которые могла дать ему Екатерина Бора. Он мог бы быть более благоразумно сдержанным в этих вопросах, но сдержанность пришла с пуританами и была неизвестна как итальянцам эпохи Возрождения, так и немцам Реформации; даже деликатный Эразм шокирует нас своей откровенной физиологической речью. Лютер слишком много ел, но мог наказывать себя долгими постами. Он слишком много пил и осуждал пьянство как национальный порок; но пиво для немцев было водой жизни, как вино для итальянцев и французов; в те беспечные дни вода могла быть буквально ядом. Однако мы никогда не слышали о том, чтобы он перешел границы опьянения. «Если Бог может простить мне, что я двадцать лет подряд распинал Его мессами, то он может потерпеть и то, что я иногда выпиваю в честь Него».18