Читаем Райцентр полностью

Уже совсем рассвело, пора выпускать кур. Гриппа поднимается и долго сидит в кровати, глядя перед собой большими выпуклыми глазами. Она поднимает рубашку, угрюмо смотрит на больные водянкой ноги, потом бросает рубашку и опять — в окно. Откуда сквозняки? Внимательно осматривает стекла. Окна узкие, невысокие, замазанные глиной и неряшливо прокрашенные. Углы у стекол округлые, в две ладони. Откуда сквозняки? Нет, не из этого, а из того окна… Смотрит на другое, то еще меньше и почти все заляпано краской. Гриппа вспоминает и улыбается. Она попросила соседа покрасить окна, стол и три стула в белый цвет, сосед пришел пьяненький, стол и стулья кое-как покрасил, потом не удержался и выпил половину бутылки, которую ему в подарок приготовила Гриппа. То окно было последним. Он держался за стенку и красил, он ложился на стенку и красил, потом упал перед окном на колени, но красил. В конце концов стал ронять себе на лицо кисть, перевернул краску, тяжело вздохнул и сказал первую и последнюю фразу за тот вечер:

— Агриппина Матвеевна, я приду завтра. Честное слово, я не могу, не могу-у-у! — Он прижал руки в краске к животу и опустил голову. — Агриппина Матвеевна! Не могу. Вы же знаете: неделю как свояка схоронил. Своего лучшего друга — Сашку. Сашка был чудо парень, чудо! Не могу. Ничего не вижу!

Встал и ушел, оставив полбутылки недопитого вина. На следующий день он был пьянее, чем вчера, а потом, наверное, позабыл. Так и осталось это окно недокрашенным, а под ним белое пятно.

Гриппа улыбается и встает с кровати. Она вспоминает, как взяла на следующий день оставшееся вино и пошла ему отдать, а они с другом еще с порога, как только она шагнула во двор, закричали:

— Мы помним, мы докрасим! Вот только Сашку отплачем и придем, докрасим.

И не пришли.

Гриппа вздыхает, долго натягивает платье, набрасывает фуфайку и выходит во двор.

Вечером, расставшись с Гриппой, спать Сычиха не ложилась. Она ходила по хате и думала, как отомстить молодым. Она обдумывала способы мести, но ни на одном из них не могла остановиться. Сначала была мысль отравить собаку, но понятно, что они догадаются.

С месяц назад собака бегала около забора, а Сычиха подкралась и ударила ее половинкой кирпича. Собака подняла визг и удрала. После этого приходил Василий, сказал, что собаку посадили на цепь, и спросил, как огород.

— Что он тебе, мой огород? — ответила Сычиха. — Стоит, водой напоенный.

В тот раз, когда вода залила огород, Василий сам с лопатой спускал воду и зарывал яму, но выпороть собаку по требованию Сычихи отказался.

— У меня ребенок, — сказал он, — я не могу, чтобы он видел, как я ее буду бить. Да и не поймет она за что.

Сычиха ходит из комнаты в комнату, разглядывает чирики на ногах и трогает в задумчивости запыленные вещи. Она накручивает на палец концы распущенных волос и смотрит на свое отражение в зеркале. Она смотрит на себя и думает о мальчике Дмитрии, которого они вели сегодня за руки. Вспоминается свое. У нее, Сычихи, детей не было. До войны родить не успела, потом муж ушел на фронт, и она ждала его целых три года — муж вернулся досрочно, контуженый, и детей у них не получилось. Она так сильно хотела ребенка, что стала ходить в церковь молиться и молилась до тошноты, до головокружения.

После войны топили кизяками, и в церкви стоял дым. Она месяцами на коленях среди дыма била и била поклоны, но ребенка не было. Тогда она решила, что виной тому муж, и не простила ему. Рыдала по ночам, а днем зацеловывала на улице чужих детей. Прошло время, и она состарилась. А когда поняла, что ждать больше нечего, выгнала его. Выгнала некрасиво, на всю улицу посылая в мать-перемать, выбрасывая его вещи через забор.

Муж был человек тихий. Пошел к своей сестре, пожил-побыл у нее, потом притулился к одной вдове, и почти в пятьдесят лет родила она от него девочку. Когда вдова забеременела — Сычиха много дней не выходила на улицу. Все ходила по хате с распущенными волосами, трогала образа осторожными руками и смотрела на себя в зеркало. Потом легла лицом к стенке и не вставала больше.

Выходила ее Гриппа. Выходила не столько травами и растениями, сколько разговорами. Она говорила, заставляя Сычиху отвечать, поддакивать, давать советы, злиться на нее и даже ругаться, но здесь и закончилась Прасковья Сыч. Засохла она и стала Сычихой. Зло поселилось в ней. Она не могла смотреть людям в глаза, подолгу не выходила за ворота — только в магазин за необходимым, а то и оставалась голодной, пока Гриппа не спохватится и не принесет ей продуктов. Она перестала разговаривать с людьми, кроме Гриппы и почтальонши Шуры. Бывало, спросят у нее что-нибудь в магазине — пройдет мимо, будто не слышит, а если настоят и заставят поднять голову, глянет из-под платка холодным, как лезвие, взглядом и уйдет молча. Только стоят все и покашливают…