Читаем Райцентр полностью

— Мг, — вгрызается в мясо Сычиха. — Завтракать надо хорошо, обедать поменьше, а ужинать не надо совсем.

— А я на вечер наемся — утром и не хочу.

— Ты наоборот. Вечером не ешь, а утром ешь, — с трудом прожевывает Сычиха.

— Так не могу же, — смеется Гриппа. — Я ей говорю, что не могу, а она опять за свое. Ты что, не слышишь? Я голодной заснуть не могу. Поем сальца с хлебцем — глядишь, и заснула.

— А ты смоги, — тихо говорит Сычиха.

— Так не получается.

— Сделай, чтобы получилось. Один раз не поешь, другой раз, а потом и легче будет.

— Нет, — не соглашается Гриппа. — Я лучше и пробовать не буду. По мне, лучше плохо есть, чем силиться и из кожи лезть против жизни. Значит, мне так бог послал.

— Бог? — усмехается Сычиха. — А ты веришь в бога?

— Че ты, Прасковья?

— А так… Веришь? — еще раз в упор спрашивает Сычиха.

Гриппа молчит. Сычиха тоже молчит и, вцепившись обеими руками в скатерть, смотрит в дальний угол кухни, где под образами горит лампада.

— Сколь тебе наливать? — говорит Сычиха.

— Много не надо, — тихо отвечает Гриппа. — Я много не буду. Я, как всегда, до половины чашки.

Они замолкают и не смотрят друг на друга.

Сычиха шумно пьет чай, причмокивает, и лицо ее становится свинцовым. И морщины бегут от губ к носу всякий раз, когда она с шумом и клекотом втягивает в себя кипяток.

Через два дня Диме стало хуже. Через три дня он потерял сознание и не приходил в себя. Василий зарос щетиной и бегал в больницу с кульками, напрямик по лужам, забывая запереть калитку. Собака их разгуливала по улице, голодная, со свалявшейся шерстью. Жену положили вместе с мальчиком, и Василий целыми днями стоял под окнами больницы. На четвертый день почтальонша Шура сказала, что ребенок у молодых умирает. Хотели везти в область, но врач сказал: не надо, не довезут.

— Менингит, — сказала Шура, посмотрела торжественно на Гриппу и Сычиху сверху вниз и развела руками: — Вот так!

Ночью Сычиха пришла к Гриппе. Она долго скреблась в дверь, и Гриппе поначалу казалось, что это какие-то новые мыши завелись в доме. Она подумала: «Вот чертяки, надо купить мышьяку и потравить их» — и хотела уж было опять заснуть, как Сычиха постучала опять.

— Кто? — поднялась Гриппа на локтях, глядя в сторону двери.

— Открывай, Гриппа! Это я…

— Ты, что ль?

— Да, я…

Гриппа встала, зажгла по дороге свет и сбросила с двери крючок.

— Ты чего? — спрашивает она и, не дождавшись ответа, идет в хату, зевает, смотрит на часы, чешет под грудями и садится на кровать. — Везде одни сквозняки. Ты видишь, как я сплю? — Гриппа показывает на ватное одеяло. — Такое было когда? Такие холода в июле — с ума сойти!

Сычиха ставит на стол бутылку вишневой наливки и садится. Она молчит и, не двигаясь, смотрит на пол.

— Черти меня мучают, — пытается улыбнуться и не может.

— Чего они тебя мучают? Гони их взашей!

— А откуда я знаю чего… Давно мучают…

— Ну… Говори!

— Может, выпьем?

— Куда мне? — и Гриппа показывает на свои ноги. — Ежели мне сейчас выпить, то утром я их с места не сдвину.

В комнате повисает молчание. Гриппа смотрит на Сычиху; Сычиха — в пустоту. Тикают ходики.

— Ну, что молчишь? — тихо говорит Гриппа. — Рассказывай.

— Рассказывай… — повторяет Сычиха. Она с трудом отрывает взгляд от пола и смотрит на Гриппу. — Грешница я большая, Грипка…

— Че такое?

— Мальчика я заговорила.

— Какого мальчика?

— Ихнево мальчика… Диму заговорила, — Сычиха показывает рукой в сторону дома: молодых.

— Как заговорила?!

— Заговорила… Как заговаривают… Ой, не могу, не могу-у-у! — прорывает Сычиху, и она начинает плакать навзрыд, причитая. — Да что же это я, сука старая, наделала! Что удумала, когда стою одной ногой в могиле?! Ой, боже, боже, не могу больше с собой носить это!.. Спаси меня, господи, от муки варварской!.. Тяжело мне, ой как тяжело, Грипка!.. Не могу, не могу так больше, тяжело и нет мне смерти… Сколько лет живу?.. Всех пережила, всех схоронила — и братьев, и сестер, и мужа своего… И теперь что удумала, ведьма старая?! Ведьма я, натуральная ведьма!.. Ой, что задумала…

Гриппа быстро слезает с кровати и закрывает дверь в чулан. Сычиха уже кричит в голос, и слез у нее не видно. Она задирает голову, водит ею из стороны в сторону, бьет себя руками по затылку, трясется всем телом. Платок сползает ей на плечи, открывая растрепанные волосы. Скоро кричать уже не остается сил; она устала и тихо воет, и слезы обильно потекли из ее глаз. Волосы распустились, и кажется странным, что у таких густых, у таких блестящих волос — старое, морщинистое лицо.

Гриппа сидит на кровати и тоже плачет: тихо, без восклицаний, утираясь пододеяльником. Сычиха сморкается, вытирает лицо рукавом, и только теперь Гриппа замечает, что она во всем новом.

— А чего ты вырядилась?

Сычиха не отвечает, она не слышит вопроса, она рассуждает сама с собой: