Читаем Райцентр полностью

Соседи смеялись. Дима, их сын, что-то лопотал, а они смотрели на него и смеялись. Сычиха возненавидела их за этот смех еще больше, возненавидела до звона в ушах. Глаза ее мигали, узились, морщины бежали по лицу. Она сидела, прижавшись к забору до тех пор, пока Гриппа не позвала ее с улицы. Уже вечерело и пора было посидеть, обсудить случившееся, за день.

Теперь Гриппа рассказывает о сыне, о том, что он пишет, но Сычиха знает: все это неправда, на самом деле, как говорит почтальонша Шура: «Сын пишет один раз в год или ни разу в пять лет». Вся улица знает, что сыну Гриппы за пятьдесят, что он сидел по тюрьмам за воровство много раз, но теперь вроде остепенился, где-то на Севере нашел жену и живет там.

Сычиха и этому не верит, что Иван, мог перестать воровать. Она его хорошо помнит и скорее поверит в то, что его посадили пожизненно. Россказни все это, мол, женился, жена красавица, двое детей! Россказни… Надоело слушать Гриппу до чертиков, но больше с ней никто не разговаривает, разве что почтальонша Шура.

Гриппу в районе знают все. Когда она болеет — а болеет в последнее время часто, — со всех улиц к ней слетаются старухи, несут медку и трав, настойки и разносолы. К Сычихе не заходит никто — только одна Гриппа. Осенью Гриппа пускает к себе двух девочек из медучилища, берет с них по десять рублей в месяц, и целый год около ее калитки вертятся ребята на мотоциклах.

Тридцать рублей для Гриппы — половина пенсии за мужа, умершего намного раньше, чем у Сычихи. У Прасковьи муж умер год назад, но денег за него она не получает. Они разошлись за два года до его смерти, и она ненавидит его за то, что прожила с ним всю жизнь, а деньги получает другая.

Мужнина вдова живет здесь же, в Райцентре, на соседней улице, и боится встречаться с Сычихой — всегда переходит на другую сторону, когда видит ее.

Гриппа перехватила руки на большом животе, обтерла рот уголком платка и начала говорить про мышей и цены по второму разу. Сычиха вспоминает, как молодая стояла в корыте, вытирала голову и вдруг покачнулась, выбросила из корыта на землю ногу и вскрикнула: «А-а-ах!» — как дитя, тоненьким голоском.

— Вот они пошли! Гля! Гля! — шепчет скорее себе, чем Гриппе, Сычиха.

Гриппа смотрит на молодых, на мальчика, которого они ведут между собой, на нее — белую и тугую, на него — крепкого и кучерявого. Молодые уходят, огибают лужи, поднимают ребенка за руки, переносят через грязь, и молодая то и дело поправляет на спине платье.

— Хорошие ребята, — вздыхает Гриппа, — и мальчик у них хороший, кроткий, востроглазый.

— Дура ты, Грипка! — вырывается у Сычихи.

— Чего? — поворачивает большие навыкате глаза Гриппа. — Чего дура-то?

— Ничего, — бормочет Сычиха. — Пойдем поужинаем.

— Да еще рано, — тяжело встает со скамейки Гриппа.

— Пойдем, пойдем, ничего не рано. Пока разогреем, пока на стол поставим — глядишь, и пора уже.

Они идут в летнюю кухню к Сычихе, садятся за стол и пьют чай с бубликами. Они скрестили ноги под столом и посапывают, молча отпивая по глотку; а в углу, у образов, горит лампада. Но перста на себя они не накладывают.

Ночью Гриппа просыпается от шуршанья мышей под половицей. «Вот чертяки, — думает она, — надо купить мышьяку и потравить их».

Надевает фуфайку и идет на двор. Уже далеко за полночь, роса упала на землю, и тропинка среди травы стала волглой. Гриппа идет медленно, внимательно вглядываясь под ноги, чтобы не наступить на лягушку: не хочет их давить — жалеет. На обратном пути Гриппа поднимает голову и видит, что у Сычихи горит свет. Она останавливается, прикладывает ладонь ко лбу и долго смотрит, подперев другой рукой поясницу.

«Чего у нее свет по ночам горит?» — думает Гриппа.

Придя в хату, она ложится в постель, но заснуть не может — мыши скребут под полом. Тихо. Слышно, как в груди вздрагивает сердце.

Она думает про мальчика, которого сегодня вели молодые, вспоминает сына, у которого старшему уже восемь лет, а она его ни разу не видела.

Гриппа помнит сына таким, как этот мальчик. Давно это было. И было ли? Мыши скребутся. Сердце стучит. Светает. Первый петух прокричал. Кричит всегда не ее, а соседский. «А потом уже мой, — думает Гриппа. — Сейчас проснется и закричит». И в ту же секунду звенит, как разбитое стекло, крик ее петуха. Мысли медленно переходят с одной на другую, и теперь она уже думает про огурец, что притаился в углу грядки, и до него не достать.

«Ладно, оставлю его кормовым», — решает она. Мысли опять возвращаются к сыну.

«Сколько ему лет?»

Долго считает и получается, что пятьдесят один. У нее всегда так: один раз получается пятьдесят один, другой раз — пятьдесят четыре. Не поймешь, сколько ему лет? Она вспоминает сына и сразу же мальчика Дмитрия у молодых.

«Востроглазый и белесый, как мой Вася», — думает она.