Дед посмотрел в упор на Федьку, и тот перепугался в первый раз за этот вечер. Он подумал, что сейчас внесут какое-то страшное орудие пыток, про которые он читал в книжках. Но на удивление бабка внесла из другой комнаты костюм и атласную коробку, большую и мягкую.

— Добрые глаза имеешь? — грозно спросил дед.

Федька кивнул.

— Подвигайся. Ближе-ближе, не бойсь, не укушу.

Федька подвинулся.

— Слушай сюда. — Дед подтащил, не вставая, сильными руками стол к кровати, бросил на него пиджак, раскрыл коробку и высыпал пару пригоршней орденов и медалей: — Видишь, железа сколько… А ноги нет.

Дед Степан смотрел на медаль всего несколько мгновений, но Федька увидел в его глазах что-то, отчего и тогда, и многие годы спустя ему становилось не по себе. И опять, еще одним взглядом война вошла Федьке в душу, вошла, чтобы поселиться там навсегда. Дед зажевал губами, сказал:

— Такая вот история…

Потом положил здоровенные свои руки на стол, разгладил кучу так, словно в сите зерно разровнял, искал полову, да так и не нашел. Смотрел, молчал. Потом заскрипел:

— Слушай сюда… Все это железо надо развесить. Вишь, бабка подарок мне сделала — костюм купила. На кой он мне черт сдался.

— Э-э-ха-ха-ха… — не открывая глаз, сказала бабка. Она уже лежала на кровати возле другой стенки. — Ну выброси ты его, только не грызи…

— А я чего разве сказал? — удивленно посмотрел дед на бабку. — Ну купила и купила… — И, помолчав, добавил: — А можно было и не покупать.

— Господи боже ж ты мой, что это за человек! — перевернулась на бок бабка, укрываясь одеялом. — И где ты только сил матиться берешь?

— Слушай сюда… — Дед строго посмотрел на Федьку. — Медали на вот эту сторону повесишь, ордена на вот эту. Дырки для орденов я сам проколю… Я, вишь, слепнуть начинаю… Подвинься ближе… Так хорошо или к лацкану левее?

Дед щурился, отодвигал голову назад, кривился лицом, изображавшим невыразимую муку. Бабка стала посапывать; дед смотрел на пиджак и медали как на карту предстоящего сражения.

— Мануфактуру не рвать! Медали надо так развесить, чтоб они, понимаешь, по шлеечке, по шлеечке! И чтоб дырок — ни-ни! Потому что случись со мной — она костюм не продаст! Кому он нужен дырявый? А он что — даровой, думаешь? Сто двадцать рублей выложила, на кой черт, непонятно… Ну ладно, ладно… — повысил голос в сторону бабки: — Молчи! Не надо было покупать.

Та с невыразимым стоном перевернулась на кровати, но не ответила. Федька и дед Степан раскладывали и прикалывали медали. До рассвета девятого мая оставалось каких-то пару часов, как вдруг бабка Мотька захрапела. Дед заговорщически подмигнул Федьке и прошептал:

— Напугаем?

— Кого? — не понял Федька.

— Кого-кого… Бабку. Чего вы там придумали — картошку! Ха! Мы знаешь, что выделывали, когда парубками на улицу ходили. Куда вам! Слушай сюда! — Дед притянул к себе Федьку и что-то горячо зашептал на ухо: — Понял?

И они заговорщически засмеялись.

Гриппа и Сычиха

Они сидят на завалинке около дома Сычихи. Опускается солнце, пора поливать огороды.

Сычиха — маленькая, сухая, лет под семьдесят старуха, с лицом кирпичного цвета и морщинами вокруг рта. Агриппина, попросту Гриппа, — толстая, дебелая, с тяжелым дыханием и опухшими ногами. Фамилия Гриппы — Краснова, и ей она подходит: когда поет, то краснеет и закрывает глаза. Сычиха, по паспорту Прасковья Сыч, не поет. Сидит на завалинке, поджав под себя кривоватые ноги, слушает Гриппу, молчит. Сычиха в последнее время возненавидела молодоженов, что купили по соседству дом. Возненавидела тайно, и об этом не знает никто. Даже Гриппа, сетующая на базарные цены, на мышей, что не дают ей ночами спать.

Началось с того, что весной собака молодых разрыла под забором Сычихи яму. Она сказала им, молодоженам, но они ничего не сделали: стал таять снег, вода через яму пошла на огород Сычихи и затопила его. Прасковья Сыч перемолчала, но злобу затаила: так она устроена, не может забыть ни одной обиды.

Вот сейчас сидит и думает, что и раньше семья молодых вызывала у нее смутную тревогу, но такого паскудства не ожидала…

Гриппа по-прежнему рассказывает о ценах на базаре, о донимающих ее мышах. Сычиха косо поглядывает на калитку молодых, свежевыкрашенную, с новым желтым цветком наверху. Она ждет, когда молодые выйдут. Они куда-то собираются. Днем Сычиха подглядывала сквозь щель в заборе, а молодая мылась. Она и щель эту специально проделала — следить за соседями, чтобы они еще чего не выкинули. Днем она принесла табуретку и смотрела, держась за штакетник, на молодую. А та вытирала живот, и у нее тряслись полные белые груди. Потом пришел он, кучерявый и весь в веснушках. Молодые сели обедать, и Сычихе тоже захотелось есть: побежала в кухню, наскоро, давясь, попихала в рот чего попадя — и опять к забору.