Читаем Райцентр полностью

Тогда и размахивались широко, и обещали не жалея красок. Строился крупнейший цементный завод, в перспективе — современный благоустроенный город, Райцентр-2. Артистом отец к тому времени не хотел быть. Подчиняться надоело — захотелось управлять, диктовать свою волю. Стал режиссером во главе оперного театра, который существовал на бумаге. А наяву… Театра не получилось. Отец сделался дельцом. Деньгу зашибать на левых концертах хорошо выучился. Дом вот отстроил, гараж под ним, все, что катилось в руки, схватил, подмял, сгреб. Все. И ДК «Цементник», где был бессменным руководителем, и директором, и отцом, и братом, и вершителем судеб. Тридцать лет танцевальную студию вел, танцевальные спектакли ставил, завоевывая на разнообразных конкурсах призы и вымпелы. Был единственным устроителем маевок, весенних, летних и зимних гуляний. Решал, кому танцевать главные партии в своем ансамбле и кому играть роли в народном театре. Во все лез, до всего ему было дело. Между прочим, обращал внимание на молоденьких, подающих надежды студиек, советовал поступать, ну и пользовался тут же, если перепадало… Ничего не упускал и не упустил. И ползали за ним по пятам всякие слухи. Были основания для тех слухов, были. Генка знал об этом с детства, частенько слышал рыдания матери, приглушенные подушкой.

Генка встал, прошелся по комнате, опять сел, стал смотреть на отца. Тот приоткрыл глаза, почувствовал взгляд.

— Гена… — разлепил губы.

Генка спрятал билет во внутренний карман ветровки, осмотрел еще раз запачканный носок великолепной дареной туфли, подошел к окну. Вот-вот должен был подъехать Ванек, закадычный дружок ушедшего детства. Смена на цемзаводе заканчивалась в двенадцать. Пока откроет гараж, выгонит машину, пока доедет — целый час. Поздно. Но хотелось. Немного романтики, речка, костерик, парочку каких-нибудь девочек-несмышленышей, чтобы глаза на него пялили, на известного райцентровского танцора.

— Гена, — шептал отец в спину, — слышишь?

— Слышу, — сказал Генка, не оборачиваясь, — не глухой.

— Ты весной-то приезжай, приезжай. Парник вскапывать надо… Огурчики, помидорчики, петрушечка… Гена…

Отец выговорил с натугой длинную фразу и устало замолк.

Генка поднял левую ногу. Обыкновенно она раньше правой начинала затекать. Легко, несколько раз сделал батман. Застоялись мышцы… Возись теперь с этими парниками! Генка фактически был единственным наследником отцовского добра, накопленного им в праведных и неправедных трудах. Все хозяйство, естественно, формально останется у матери, ну а фактически отойдет ему: дом с гаражом, ухоженный сад, парник, «Нива», на которой отец ездил по окрестным степям охотиться. Но самое главное — коллекция икон. Ее он насобирал между делом, по велению моды, сам не слишком понимая зачем… Иконок было не больше тридцати, они были развешаны отцом в отдельной комнате, якобы кабинете отца, хотя, непонятно, зачем ему кабинет? Как выстроил дом, развесил иконки, врезал амбарные замки, дверь запер, и, кажется, больше туда ни ногой.

По приблизительным подсчетам, даже если там просто девятнадцатый век (насколько мог понимать он, Генка, профессиональный танцор и дилетант по части раритета), стоимость всего могла потянуть на пятизначную цифру. Но как быть с новой программой, с примой, со вторым составом, ведь надо же ехать! А уезжать нежелательно. Отец и раньше был с закидонами. Возьмет и переиграет. Отец был непредсказуем… А тут, умирая, он вцепился в Генку и, по-видимому, для себя решил, что именно этот сын закроет ему глаза. Врач предполагает небольшое кровоизлияние в мозг, и отец второй день подряд кручинится о том, кому отойдет его бесчисленное охотничье хозяйство. Он замучил Генку, не отпуская его ни на шаг, советуясь и прикидывая, что делать с тремя ружьями, двумя лодками, резиновой и «казанкой», чехлами, садками, патронташами, палатками, собаками…

Генка терпеть не мог охоту, отец это знал и никак не мог взять в толк, куда же, кому все это: особенно великолепные охотничьи ружья.

— Гена, а может, «Нырок» отдать Сашке?

— Отдай, он, не надувая, пропьет твой «Нырок».

— Что ты сказал?

— Ну, отдай, отдай, если хочется.

— А кому ты думаешь… Отдать?

— Все равно.

— Жалко «Нырка». Непользованная лодка… Не достать ее. Для охоты в плавнях, на уток.

— Ну и отдай ее, если не достать.

— Кому, Гена?

Отец умоляюще смотрел на сына, словно решал задачу государственной важности.

И все-таки что-то держало Генку у постели отца. Спросить хотелось — что делать? Именно сейчас, когда закрутилось все это с примой, когда в ансамбле сразу же как грибы стали расти враги, да и сам он понимал, что ненормально это — через постель примы делать карьеру. Но что делать ему, Генке? Что?! Если иначе не получается! И нет у него шансов доказать работой, взять то, чего, как он считал, достоин. А если не он — найдется другой! И он уже репетирует — второй состав! Она так вскользь по телефону словно бы нехотя намекнула: неплохо схватывает, почти как ты… На лету схватывает.