Наконец вбежал взмыленный пастух, огрел быка бичом раз, другой, бык подпрыгнул и пустился наутек, задрав хвост, всем своим видом показывая пастуху, что провел его — успел-таки набедокурить.

Магнитофон замолк; бледный, извиняющийся пастух поднял его и принес к столу. Опять сели за стол, пригласили пастуха, сначала корили, потом налили рюмку и забыли о нем.

Магнитофон, слава богу, был цел, работал и уже через несколько минут опять что-то играл, но тише.

Стали смеяться собственному испугу, вспоминали, подтрунивали друг над другом, подали баранчика, подняли тост, выпили, ели, хвалили, качая головами, Нилыча и бабенок в сбившихся набок русских кокошниках. Изредка из камышей к столу просовывалась коровья голова, оглядывала всех пристальным взглядом, и тут же пастух прикрикивал на нее, размахивая бичом. Стемнело.

— Ну, что?! — повис над столом Хохлов, продолжающий играть роль тамады. — Теперь после сытного ужина полезно растрястись! Танцуем, что ль?!

Стали танцевать, сначала под аккордеон, на котором играл Нилыч. Танцевали и вальс, и танго. Людмила Петровна сделала тур с Козловым. Суровикин с женой Козлова, Хохлов с бабенкой в кокошнике, директор со второй. Мирошник сидел и подслеповато оглядывал танцующих… Потом женщинам захотелось чего-нибудь повеселее. И опять затанцевали.

— Это Кирюшкина музыка-то, — прокричала поэтесса, но ее никто не услышал.

Дергались под «Кирюшкину музыку», топтались на месте, уже в полутьме, под «авангард», в пыли, на поляне среди камышей.

Пастух крепко выпил и широко улыбался, глядя на танцующих, изредка вставал и картинно грозил кнутом в сторону пруда, где в воде по самое черное брюхо стоял бык. Стоял и внимательно наблюдал за веселящимися, яростно сверкал кровяным глазом, рыл копытами ил, ревел, пуская в воду хлопья пены.

Наконец устали, опять сели за столы, опять говорили тосты, ели и вдруг… Вспомнили, что сына-то уже давно никто не видал. Уже была глубокая ночь. Где он?

Пошли искать. Аукали, кричали, мать стала бегать вдоль берега пруда, пастух стоял тут же, грозя кнутом быку. Искали сына долго. Наконец нашли. Он сидел возле колодца, заглядывал в него, и даже не оглянулся, когда подошли, когда стояли за спиной, облегченно вздыхая и переглядываясь… Сын смотрел в колодец на тусклые отражения звезд в бездонной его глубине, изредка произносил:

— О!

Из глубины земли, едва слышно, ему отзывалось эхо, звенело и колотилось о древние срубы. Бык мычал все реже и реже. Хриплый его рев стелился над водой, над степью, над заброшенными Криницами, машиной, большой и белой, похожей на птицу среди русских хатенок… Хриплый его рев вынимал душу…

Базар-вокзал

Хоронить отца не хотелось. Придется оставаться еще на три дня, а времени в обрез. Генка работал танцором в областном профессиональном казачьем хоре песни и пляски, солировал, «вел» репертуар и надолго отлучаться не мог. Тем более что готовилась новая программа, в которой он, что говорится, от звонка до звонка.

Генка сидел у постели отца, рассматривал свои новые белые заграничные туфли, подаренные примой ансамбля, с которой у него был роман, и вспоминал основные па из новой программы. Па вспоминались, но ведь их надо было где-то ежедневно репетировать, протанцовывать, а где? Не здесь же — у постели смертельно больного человека!

На стене, напротив кровати отца, Генка прикрепил свою первую в жизни афишку. Сольную афишку! Это была сводная программа, с которой он и прима ансамбля проехали этой весной по городам Сибири.

Генка с детства участвовал во всяких танцевальных мероприятиях Райцентра: школьных, заводских, городских. Потом учился в области в культпросвете, на хореографическом, и вот теперь, после армии, с небольшим, правда, простоем пошел в гору. Особенно после поездки с примой по Сибири. Впрочем, и талант сказывался. Талант «месить ногами», как говорил его сводный брат Сашка.

У Генки было гибкое, выразительное тело, но стройностью и подвижностью отличались ноги. Он никогда не стоял на месте, а как бы пританцовывал, словно жеребец. Это у них от отца. И у Сашки, и у Генки, да и у старшего брата.

Вечерело. Стояла июльская жара, окна были открыты настежь, отец лежал в нише, над которой был навешан разнообразный охотничий инвентарь. Отец, помимо своей активной творческой и административной деятельности, был заядлым охотником. Теперь он был неизлечимо болен, знал это, но держался молодцом, как сказал кто-то из бесчисленных скорбящих посетителей, друзей, соратников по художественной самодеятельности и знакомых из охотхозяйства. Рогов и там занимал какой-то ответственный пост.

Степан Рогов, отец Генки, был своего рода достопримечательностью Райцентра. Ему было шестьдесят девять лет, он трижды был женат, в последний раз на матери Генки, в предпоследний — на матери сводных братьев Сашки и Михаила Степановича.