Читаем Райцентр полностью

Мысль провести банкетик на родине Козлова, в заброшенных Криницах, принадлежала конечно же Людмиле Петровне Елкиной. Приглашены были избранные. В их число попали сподвижники Елкиной, артисты народного театра и директор. Среди них учитель географии Мирошник. Он ехал вместе со всеми в машине, молчал, поблескивал стеклами, зажатый в угол внушительной женой Козлова. Кроме Елкиной, Суровикина и директора в избранные попали еще завхоз ДК Нилыч; ведущий герой-любовник в прошлом, шофер Хохлов, а теперь на вторых ролях из-за пристрастия к зеленому змию.

Хохлов был неплохой мужик и тоже был «слабостью» Елкиной, но меньшей, чем Суровикин.

В Хохлове было все, чтобы его обожать и не принимать всерьез: широта, удаль, сильный голос, подвешенный язык и способность все время чуток поигрывать. Который год он в застольях умело исполнял роль тамады, и специально для этого банкетика с ним была проведена репетиция, расписан текст, заучены слабеющей памятью названия книжек Козлова и цитаты из произведений.

Хохлов молчал, подавленный ответственностью, пытаясь не растерять главного. Кроме того, если все пройдет «как надо» — директор обещал взять в сентябре на утиную охоту в дальние лиманы, куда было не так-то просто попасть.

Кроме того, из танцевального коллектива были приглашены две разведенные бабенки, солистки, недурные собой и проворные в приготовлениях снеди.

— На всякий случай, — сказал директор. — Чтобы природа глаз радовала.

Сам-то он на ладан дышал, нарадовавшись сполна к шестидесяти своим годкам.

Козлов с женой вышел на берег степного пруда, навстречу им в русских нарядах, в кокошниках, с хлебом-солью шагнули из камышей солистки и низко поклонились в пояс. Завхоз ДК Нилыч был тут же, наряженный в косоворотку и сапожки, заиграл на аккордеоне туш, а Хохлов с бубном в руках что-то процитировал из произведений писателя.

Козлова тут же, на месте, прошибла слеза. Он отламывал щепотку хлеба, макал ее в соль, поливая слезами. То же самое проделали его молодая жена в джинсах в чрезвычайную обтяжечку и сынок.

Сын почему-то обнюхал этот каравай, словно проверяя, не отравленный ли, метнул исподлобья взгляд на кокошники и отошел.

Сели за стол. Сын уместился между солистками, которых директор ошпаривал пронзительными взглядами. Они должны были подавать закуски, а не млеть возле вундеркинда.

Елкина села по правую руку от Козлова, смотрела вдаль, за большой пруд, туда, где садилось солнце, благоговела. Все случилось так, как она пожелала. Мирошник поблескивал очками, оглядывая присутствующих, Суровикин добродушно улыбался жене писателя, накладывая ей в тарелку салат и ожидая благоприятного момента, чтобы завести разговор о поэзии, чтобы и эти далекие от цивилизации места наконец огласились возвышенной речью о верлибре и Верхарне.

Внизу, далеко за прудом, с обрыва видна была степь, желто-бурая, жаркая, расчерченная скошенными хлебами и перепаханной стерней.

Хохлов встал и сказал тост. Бодро, весело, но и без лишней суеты. Хорошо сказал.

— Поехали! — воскликнул в конце монолога Хохлов.

Тронулись. Хохлов отставил стакан в сторону, так как был предупрежден, что если «насосется» — не видеть ему охоты в дальних лиманах.

Бабенки, отхватив водочки «вполклювика», вскочили и стали подавать закуски. Наготовлено всего было «до чертовой матери», как сказал Нилыч, привезенный сюда с солистками еще утром для сервировки стола. Кстати, он первый заметил, что место выбрано не совсем удачно. Здесь спускается колхозное стадо на водопой. Но его не послушали, не до того было.

Вскоре наладился какой-никакой разговор. Бабенки вертелись как заведенные, приятные, статные, гений сын нет-нет да и поглядывал в их сторону. Сын не пил. Оказывается, как объяснила поэтесса, организм сына не принимал водку. Аллергия. Из присутствующих никто еще не болел аллергией. Это была последняя, модная болезнь.

— Мальчик серьезно болен, — сказала поэтесса вполголоса, впрочем, это вскоре открылось само по себе.

Когда бабенки упорхнули готовить баранчика — сын стал подергиваться. «Как-никак начал писать с четырех лет для ударных! — думала Елкина. — Это не шутка!» Она украдкой поглядывала на гения. А он отстукивал ладошками по торцу стола, подергивался, двигал головой взад-вперед, раскачиваясь в такт.

Разговор не клеился. Несколько раз Людмила Петровна пыталась повернуть его на тему о творчестве Козлова, его последней драмы, написанной вместе с женой и положенной на музыку сыном, но каждый раз они с женой как-то искусно ускользали от обсуждения спектакля. Продолжалось это до тех пор, пока сын ел и стучал по столу, но когда ему это надоело, он отвалился от стола и заявил:

— А спектакль-то ваш — дрянь!

Все сделали вид, что ослышались. Тогда он повторил еще раз:

— Вы что, оглохли? Спектакль ваш — посмешище.

— Кирилл, прекрати! — побледнев, негромко сказала мать.

— Фуфловый спектаклик… И пьеска фуфловая, там-там-там, пара-ру-ра-ру-ра! И мне урок, что связался с вами…

— Кирилл! Замолчи!