Читаем Райцентр полностью

Людмила Петровна входила во все общественные организации Райцентра, воспитывающие детей. Летом в пионерских лагерях Елкина бессменно возглавляла комиссию по проверке состояния культмассовой работы, осенью в народном театре начинались репетиции новой пьесы. Она вся была в работе, многие годы возглавляла борьбу с курением у подростков, пьянством у старшеклассников и преступностью среди молодежи. Кроме того, была главной исполнительницей и влиятельным советником у директора ДК «Цементник». Директор слушался ее советов и трепетал при яростных выплесках ее темперамента.

Но личной жизни у Елкиной не было. Был народный театр, ее детище. Театру она отдавалась полностью. «До изнеможения», — говорила Елкина.

Решив «ставить Козлова», она написала ему в Москву письмо, журила за холодность к райцентровскому родному театру. Елкина не надеялась, что Козлов ответит. Но неожиданно пришло письмо из Москвы, завязалась переписка. Оказывается, Козлов все эти годы помнил о Райцентре, «Криницах», о первой своей драме, помнил и учебу с Елкиной… Он — помнил! Он даже написал, что будет летом проездом на Кавказ и может где-то в августе заехать на родину, посетить родные пенаты.

Наутро вся труппа, состоящая из двадцати человек разных профессий, собралась. Стулья были расставлены на сцене полукругом, ровно в десять в черном вошла Елкина и тихо произнесла:

— К нам едет Козлов… Сам… Со своей супругой, поэтессой, и вундеркиндом сыном. На сегодня у нас апрель. К августу, кровь из носу, но мы должны поставить Козлова.

И постановка музыкального трагифарса из жизни американских цыган началась. В тот же день были распределены роли и прочитана пьеса, через месяц были разучены сложные цыганские партии вокала, через два вышли на сцену, в июле состоялся черновой прогон. Елкина подключила директора ДК, и вместе они выбили на цементном заводе деньги для декораций и костюмов.

Последние годы все сказки игрались в декорации «Кота в сапогах», а серьезные вещи — в декорации «Любови Яровой». Теперь готовилась полностью — оригинальная постановка.

Елкина предчувствовала триумф. Для нее были заказаны невероятные американские цыганские наряды лучшим портнихам Райцентра. Она исполняла главную роль цыганки, трагически погибающей от руки любимого ею цыгана, оказавшегося подосланным убийцей. Подосланного убийцу репетировал Суровикин. В конце пьесы во время исполнения цыганкой одной из самых лучших своих песен Суровикин-цыган стрелял из револьвера в Елкину-цыганку и потом с горя травился сам. И стрелял, и травился, да и вообще играл Суровикин неважно, но другого Елкина в этой роли не видела. Суровикин был ее слабостью. У них была «духовная близость». Суровикин писал стихи, когда-то печатался в местной газете «Призыв», но потом нигде не печатался и утверждал, что не хотел этого. Писал для себя, читал вслух одной только Елкиной. И получал от нее приговор, безоговорочный и определенный.

Суровикин был огромного роста — под два метра и весом около семи пудов. Стихи у него были такие же, как и он, — большие, добрые и скучные.

Елкина в свою очередь поддерживала в Суровикине творческий огонь, уговаривая его продолжать писать, и он соглашался с ней, что жить просто так, как жили многие жители Райцентра, неинтересно, скучно и преступно.

Часто после репетиций, который год, он провожал Людмилу Петровну домой. После служения музам они шли устало, молча, наслаждаясь тишиной и друг другом. «Наслаждаясь платонически», — думала с затаенной тоской Елкина, все реже поглядывая украдкой на Суровикина.

А ему было с ней хорошо. Елкина представлялась ему женщиной с биографией, интересной, начитанной, необычной настолько, что… Он даже и не допускал мысли, что до нее можно было дотронуться рукой… Как к женщине. Таким уж был он, Суровикин, двухметровый мужчина, работавший в цехе, где обжигали цемент в длинных трубах, он сочинял в прокаленном воздухе стихи и украдкой бегал записывать их в бытовку, чтобы потом ей читать, получать одобрение или, упаси господи, разносы.

Провожая Елкину домой после репетиции на окраину Райцентра, где не было даже фонарей, они говорили о верлибре, Верхарне, и слова эти непривычно звучали среди гремящих цепей, вылезающих из будок волкодавов, хриплого лая и встревоженного кудахтанья в курятниках. Когда они сворачивали с асфальта и шли к домику, где жила с мамой Людмила Петровна, она обыкновенно просила отвернуться Суровикина, быстро снимала туфли на шпильках, чулки и шла по земле босиком.

— По-простому, — говорила Елкина, считая себя и Суровикина натурами сложными и утонченными.

Работа над спектаклем близилась к завершению. Билеты на премьеру частью были проданы, частью распределены на цементном заводе через местком, остальные, как обычно, отвезли в Н-скую часть, расположенную неподалеку от Райцентра, в солончаках. ДК, театр, коллектив «Цементника» — все ожидали премьеры.

И она состоялась. Драматург с супругой и вундеркиндом сыном прибыли, заняли почетные видные места в ложе, проходы были забиты студентами местных техникумов и студентами мед- и педучилищ.