Читаем Путь эйнхерия (СИ) полностью

- Эмунд… любил мою мать? – спросила, наконец, она и отвела глаза. Стирбьерн кивнул. Анна облизала губы и взглянула ему в лицо потемневшими глазами.

- Значит ли это, Бьерн, сын Эмунда, что ты можешь быть моим единокровным братом?

- Августа… - выдохнул пораженный Бьерн.

- Ты знал это! И не сказал мне ничего, и, несмотря на это… - Анна не договорила – варанг схватил ее за плечи и с силой встряхнул.

- Нет… я спросил его… он просто любил твою мать и н-ичего не жд-ал… - бессвязно повторял он. От волнения Бьерн начал заикаться – заметив это, он разом замолчал, продолжая в упор смотреть в глаза девушки. И взгляд ее посветлел, словно с глаз спала пелена.

- Прости… Я глупая, - Анна обняла Бьерна за шею и заговорила, прерывая свою речь быстрыми поцелуями: – Конечно, ты не мог бы так поступить… никто не мог бы, ни христианин, ни язычник… И ты гораздо больше христианин, чем многие другие… Так же как и Эмунд, твой отец.

- Эмунд мне не отец, - быстро ответил Бьерн. Анна пораженно замолчала и чуть отстранилась. - Он – мой прадед. А сам я буду жить… то есть, я жил… живу… через почти сто лет. – И Стирбьерн рассказал все – об отце, о дяде, о Сигрид Гордой, об изгнании и своих странствиях, о бое при Фирисвеллир и, наконец – о сделке с Локи.

Анна молчала, продолжая поглаживать его плечо.

- Почему ты так боишься этого? – едва слышно проговорила она, наконец.

- У вас все так боятся дьявола… - ответил, помедлив, Бьерн.

- Разве ты забыл, что я уже видела его? – одними губами сказала Анна. – Дьявола. Ты же видел тавро… Меня приказала похитить женщина, ненавидевшая мою мать долгие-долгие годы. Ее ненависть выжгла ее нутро и сделала ее сродни самому дьяволу – кого мне бояться после нее? Кого, Бьерн? – добавила она с ласковой грустью и провела рукой по его волосам.

- Давай есть виноград. Только у тебя руки грязные, - Анна отщипнула от кисти самую большую ягоду и протянула ему. Бьерн улыбнулся и губами взял ягоду из ее пальцев. Надо облить водой свежеосмоленую лодку, подумал он – и потянулся за следующей ягодой.

***

В Городе только и было разговоров, что об уходе оставшихся варангов; новость эта обсуждалась в роскошных виллах и в захудалых тавернах даже живее, чем судьба пропавшей принцессы. Многие откровенно радовались этому обстоятельству, многие говорили, что сколь волка ни корми, а он все в лес глядит – намекая на предшествовавший указ императора, по которому варангский отряд расформировывался, а все варанги должны были быть распределены в отряды виглы и схол, дабы в каждом отряде их было не более пяти человек.

Варанги возмутились тем, что их рассовывали по чужим отрядам, и заявили, что в таком случае не намерены более служить императору Льву. Их отбытие было назначено через две недели, но в одно утро оказалось, что все варанги исчезли. Будто растворились в голубизне Босфора.

Говорили, что император приказал тайно перебить их всех. Однако самые осведомленные качали головами и шептались, что северяне перехитрили самого Льва Мудрого, уплыв на небольших хеландиях, которым не могли помешать даже цепи, преграждающие выход из бухты Золотой Рог. Эти же знающие люди толковали между собой, что ничего хорошего не приходилось ждать от того, что сильные и храбрые варанги сделались врагами императора; а самым худшим знающие люди полагали то, что варанги, как они считали, отправились не куда-нибудь, а к далекому Борисфену, где набирал силу воевода Олиег, сам родом северянин.

Но даже эти дальновидные и сведущие не могли сказать, чем вызвано внезапное недоверие императора ко всегда самому верному отряду своей гвардии. Лишь сам Лев, сидя у выходящего на Пропонтиду окна и слушая, как Никон нараспев читал по его просьбе «Слово о страстях и добродетелях» Иоанна Дамаскина**, стискивал поручни кресла и думал о том, как повторяется история, и как вовремя Господь подал ему верный знак. Когда-то варанг Эмунд стал убийцей императора Василья – а теперь его, Льва, дочь, очевидно, спуталась с сыном того самого Эмунда.

«Если же с пристрастием укрепится хотя и малый навык, – увы, он нечувствительно и неисцельно побуждает того, кто уловлен сокровенною этою страстию, держаться до конца жизни безрассудного пристрастия», - читал Никон.

Ум императора, будто тяжелый мощный дромон, исподволь поворачивал на нужный курс, чтобы уже не сойти с него – подозрительный, измученный подавленною виной и навалившимися на него событиями, Лев теперь верил в то, что среди варангов на него готовилось покушение, и что душою этого покушения была его дочь Анна. Августа, которую эти северные варвары собирались посадить на трон Империи. Ничего в этом невероятного, убеждал себя Лев - или Ирина, мать Константина, не ослепила собственного сына, борясь с ним за власть? Или мало подобных примеров знала история?