Читаем Путь эйнхерия (СИ) полностью

Жгут, небрежно сваленный слежавшейся серой кучей в углу хибарки, выглядел неважно. Расшив пазы старой лодки, которую они нашли на берегу, Стирбьерн постарался употребить хорошо сохранившиеся куски жгута на днище, пытаясь получше законопатить самые большие щели. Конопатить лодку в последний раз ему приходилось очень давно, лет в тринадцать-четырнадцать – и то он делал это под чутким руководством опытных мастеров. Теперь приходилось вспоминать все это, а что не припоминалось, тому надо было учиться наново. «Щель должна одинаковую разладку иметь, парень, чтобы нигде ни шире, ни уже, а ровнехонько. Тогда и жгут войдет хорошо, как яр-молодец в девку», - вспомнил он шутливые приговорки ярла Ульва, своего воспитателя.

Жить на острове оказалось не столь трудно, как сперва казалось Бьерну. Еду давало море и крохотный огородик, который, к удивлению варанга, Анна взяла на себя.

- А ты думал, если я дочь императора, то ничего не умею? – сказала она. И Стирбьерн только удивлялся про себя, как быстро оправилась Анна ото всех страхов, боли и ужаса рабства.

Но главным было, конечно, то, что произошло между ними - то, что прожгло все ранее их разъединявшее, связав их теперь прочнее якорных канатов и одновременно освободив от ненужного, несущественного и наносного. Они были словно обнажены друг перед другом с той первой ночи, когда Бьерн обнимал Анну, рыдающую от прорвавшейся, становящейся все менее острой боли душевной, которую неожиданно изгоняла боль телесная. С того мига, когда Анна не воспротивилась рукам Бьерна, потянувшим вверх ее рубаху, а напротив, с отчаянной решимостью обняла его в ответ, поймала губы его и откинулась на бедное ложе хибарки – между ними все стало откровенно. Бьерн целовал девушку так отчаянно, что у Анны немели губы; когда они разорвали поцелуй, норман был охвачен таким безумным желанием, будто до сих пор никогда не был с женщиной. Но любовь, та самая любовь, которой – Бьерн теперь понимал это, - он никогда еще не знал, удержала его. Глазами любви он смотрел в ожидающее боли, отчаянно решительное лицо Анны.

- Не бойся, я сам, - губы сами произнесли это. – Просто лежи.

Ее задохновение восторга было любовью, обретшей плоть и кровь, его — любовью, познавшей много большее, нежели плотское слияние. Под сильным мужским телом Анна, казалось, умирала и воскресала с каждым осторожным движением в ней плоти – пока смерть и воскресение не слились в одно, и девушка не забилась, всхлипывая, притягивая к себе Бьерна, выстанывая его имя, короткое, как свист летящей в цель стрелы. И стрела, достигнув цели, замерла, содрогаясь…

…Между ними не осталось тайн – кроме одной: Стирбьерн все никак не мог собраться с духом и рассказать Анне всю правду о себе. И лодка, которую он взялся конопатить, была спасением – можно было уговорить себя, что делаешь нужное и важное дело, что готовишь лодку к отплытию, чтобы увезти Анну с острова, вернуть ее отцу.

И одновременно Бьерн не мог не понимать – должно случиться нечто невероятно, чтобы император Лев согласился отдать ему дочь. Куда делась моя гордость, думал порой Бьерн, почему я, потомок Рагнара Кожаные Штаны, не могу стать зятем правителя ромеев? Но ответить на этот вопрос правдиво – значило отказаться от Анны

Солнце припекало спину, от костра, на котором разогревался вар, тоже тянуло жаром и удушливым запахом смолы.

- Не устал ли рыбак? – раздался веселый голосок откуда-то сверху. – Не спалило ли его солнце?

Бьерн разогнулся, радуясь возможности распрямить затекшую спину, и взглянул вверх, прикрыв ладонью глаза от солнца. Анна сбежала по тропинке на берег и едва успела остановиться у лодки, чуть не упав прямо на нее.

- Следи куда бежишь! – крикнул Бьерн. – Чуть в костер не попала.

Он притворялся, что сердится, но на деле был очень обрадован ее приходу – после сурового испытания каленым железом Анне было трудно ходить, и Бьерн очень боялся, что ожог начнет гнить.

- Уже почти не болит, - поймав его взгляд на ее ногу, сказала Анна. – Я принесла винограду. Он тут, конечно, мелкий и дикий. Но сладкий.

Она развязала узелок из чистой тряпицы и вынула несколько кистей.

- Давай сядем в тени.

- Смола перекипит, крошиться будет, - снова вспомнив ярла Ульфа, возразил Бьерн.

Днище лодки темнело, покрываясь смолой.

- Мало кто из императорского рода умеет что-то делать руками, - сказала вдруг Анна, смотря, как варанг осторожно размазывает темный вар по обшивке лодки, стараясь, чтобы тот лег как можно более равномерно.

- Эмунд умел все, - коротко бросил Бьерн. Анна прикрыла виноград уголком тряпицы и опустилась на плоский камень в тени высокого утеса.

- Бьерн… расскажи о нем, - робко попросила она.

Это был первый раз, когда они говорили о случившемся совсем недавно. Стирбьерн рассказывал о последних мгновениях жизни своего прадеда; Анна слушала его, чуть наклонив, по своему обыкновению, набок голову. Распущенные русые волосы укрыли ее плечи, их кончики упали на землю, но она этого не замечала.