Читаем Путь эйнхерия (СИ) полностью

- Проклятая ведьма! - прорычал аколуф и снова затравленно оглянулся. Вино развязывало ему язык, а страх повелевал говорить и говорить, чтобы слышать хотя бы собственный голос. - Сколько лет уж в могиле, а все не успокоится. “Дщерь Вавилона”, как же! Отдала грешную душу вот в той самой проклятой комнате. Ты смотри, смотри в оба, варанг. Не упусти ее!

“- Гууу!” - глухо загудело где-то вдалеке. Аркадос забормотал что-то, мешая псалмы с проклятиями, перекрестился и заторопился прочь. Его тяжелые шаги еще долго отдавались в темных переходах.

- Ушел, - обернувшись к темному углу, где скрывалась незнакомка, прошептал Бьерн. Но девушка молчала. Она вышла из угла и медленно, двигаясь словно во сне, отдала ему плащ. В тусклом свете настенного светильника варанг увидел, что лицо ее мокро от слез, а глаза кажутся огромными.

- Благодарю, - одними губами прошептала незнакомка, подняв на него глаза. И только сейчас Бьерн вспомнил, отчего выражение ее глаз показалось ему таким знакомым - именно эту бездонную, тщательно скрываемую печаль видел он в маленьком озерце у отцовского погребального холма, когда наклонялся умываться. Это была та самая горечь, что каждый раз наполняла все его существо, когда он приходил на отцовский курган.

- В этой комнате умерла моя мать, - услышал он, когда девушка подошла к неприметной двери и отперла ее. - Встань на страже у входа, пока я буду там.

Не спрашивая ничего и не возражая, Бьерн встал у двери, которую незнакомка, войдя, едва прикрыла. Он старался не прислушиваться к доносившимся тихим словам. Были ли то молитвы, просьбы или вопросы? Самому ему не требовалось ничего говорить, когда он еще недорослем приходил на отцовский курган - нужно было просто сесть и подставить лицо ветру, выбивавшему слезы в уголках глаз и тотчас же их высушивающему.

Едва слышно скрипнула дверь, звякнул засов. Бьерн посторонился, пропуская незнакомку. Ее походка уже не была такой скованной - словно она сбросила часть тяжелого груза, обременявшего ее. И бездонная печаль превратилась в обычную человеческую грусть.

- Благодарю, я этого никогда не забуду, - повторила девушка. В руке ее что-то блеснуло, и Бьерн увидел большой крест, усыпанный синими сапфирами.

- Возьми, воин, - вкладывая крест в его ладонь, прошептала она. Бьерн поймал ее руку и осторожно сжал тонкие пальцы, оставляя крест в маленькой ладошке.

- Я не привык получать подарки от женщин, если мне их нечем отдарить, - ответил он. Девушка взглянула на него с изумлением.

- Я принадлежу к королевскому роду, мой предок Бьерн Железнобокий, сын славного Рагнара Лодброка, - продолжил Бьерн.

- И тебя назвали в его честь? - Впервые он увидел, как она улыбается. Ее губы имели форму лука и казались чуть припухшими, а когда она улыбнулась, возле их уголков Бьерн заметил маленькие ямочки, а на левой щеке - две родинки одна под другой, побольше и поменьше.

- Как твое имя, девушка? - спросил Бьерн, подумав, что непременно узнает о ней у Олафа, который всегда все обо всех знал. И вдруг в его сознании возникли слова Олафа - “запретная комната”… там когда-то умерла первая августа, мать нынешней принцессы”.

- Анна, - подтверждая его догадки, ответила незнакомка.

Комментарий к 5. “Запретная комната”

* - военачальник, имевший в своём ведении императорских телохранителей и дворцовых рабов; один из знатнейших чинов при дворе Константинополя

========== 6. День Преполовения Господня ==========

Выход басилевса в храме Святого Мокия собрал, как и всегда, огромную толпу народа. Стражники сдерживали многоголосую разноцветную массу, в которой на фоне серых, коричневых и бежевых грубых одежд бедноты яркими пятнами выделялись плащи тех, кто побогаче. Море людей вокруг храма слегка волновалось, как волнуется настоящее море, когда приходит пора задувать влажному летнему ноту.

Император Лев, облаченный в златотканый скарамангий и расшитую церемониальную далматику, выглядел отсутствующим и погруженным в молитву. Хор безбородых сладкозвучно возносил молебные песнопения в честь святого празднества Преполовения Господня туда, к темным сводам, где в золотисто-лазоревом мерцании мозаики парил Господь в окружении серафимов. Восстановление мозаик закончили не столь давно, при предыдущем императоре. Здесь, в Мокионе, убранство не было таким роскошным и искусным, как в огромном храме Святой Софии - Лев вспомнил, как неусыпно следил за восстановлением мозаик Софии преподобный Фотий, покойный ныне бывший патриарх Константинопольский. Фотий полагал восстановление уничтоженных иконоборцами мозаик и росписей одной из своих главных задач, наряду с составлением Миробиблиона - важнее была только церковная политика.

Политика, печально подумал Лев, старательно вслушиваясь в слова осмогласа. Всюду политика. Только в прекрасном иногда можно найти от нее отдых - в чистом пении чистых существ, которыми являются оскопленные в детстве певцы, в сладостной предуказанности и размеренности церковных служб, в книгах, в неспешных ученых беседах.