Читаем Принц Модильяни полностью

– Поль, я действительно должен отказаться от всего того, что хочу, в моем возрасте? Я слишком молод, чтобы откладывать свои мечты. Ты хочешь, чтобы я тоже стал кубистом?

Поль смеется.

– Твои дела шли бы неплохо. Кроме Пикассо, хорошо продаются работы Брака, Дерена, Ван Донгена…

– Нет, я не стану писать в стиле кубизма! Они ищут только средства выражения формы, их не занимает сама жизнь.

Поль невозмутимо и любезно улыбается.

– Не горячись. Мне не нужны от тебя картины в стиле кубизма. Но и скульптуры – тоже не нужны.

Я с яростью откусываю колбаску, Поль, заметив это, добродушно смеется.

– Амедео, я не хочу с тобой ссориться, ты только что приехал.

В этот момент я вижу, что Пикассо поднялся из-за стола, – и знаком подзываю его к нам. Он подходит, пожимает руку Полю.

– Амедео, ты поправился!

– Пабло, знаешь, в Италии хорошо кормят.

– Не так хорошо, как в Испании.

– Когда испанские блюда хотя бы наполовину приблизятся к итальянским, сообщи мне.

Он с улыбкой признаёт превосходство итальянской кухни. Я сразу перехожу к делу:

– Знаешь, у меня тут небольшая проблема…

– Если тебе нужны деньги, это неподходящий момент.

– Нет, мне не нужны деньги. Так значит, это правда, что о тебе говорят?

– Что говорят?

– Что ты жмот.

Я смеюсь – у него же, напротив, очень серьезный вид.

– Да пошел ты!

– Еще говорят, что ты обидчивый.

– Qué te hace pensar eso, hijo de puta?[35]

– Видишь? Значит, это правда.

Мы с Полем смеемся, я делаю глоток вина.

– Пабло, не переживай: не надо мне денег. Но я оставил на своей кровати твоего друга Макса Жакоба.

– Макс Жакоб в твоей кровати? Я думал, у тебя вкус получше.

– Знаешь, Макс отчаянно тебя искал. Он был под кокаином и, возможно, еще и пил. Во всяком случае, он увидел Иисуса в моей комнате, лежащим на моей кровати, и принялся молиться вместе с ним.

Поль хохочет, Пикассо же ошеломлен.

– Макс и Иисус Христос?..

– Дело в том, что мне теперь негде спать.

– Почему?

– Потому что они вдвоем на моей кровати.

Поль уже сгибается пополам от смеха, но Пабло все еще ничего не понял.

– Ты меня дурачишь?

– Нет, Макс правда хочет видеть тебя. Он говорит, что ты такой же, как он.

– Я – как он? Я совершенно так не думаю.

– Он рассказал мне про «Авиньонских девиц».

– О нет… Он и тебе говорил, что это проститутки с сифилисом?

– Да.

– Я ему всего лишь сказал, что это сцена из борделя и что Авиньон – это на самом деле улица Авиньон[36]. Макс сходит с ума.

– Поскольку он мне признался, что влюблен в тебя, поскольку вы с ним делили жилье и поскольку он не уйдет с моей кровати, пока не придешь ты, – скажи, как мне выйти из этой ситуации без твоей помощи?

Я шучу, но Пабло остается серьезным.

– Амедео, друг мой, Макс Жакоб под действием наркотиков, которые он часто употребляет, переживает мистический период, невроз, сопровождаемый желанием принять христианство.

– Я знаю.

– Я очень устал – и по этой причине сейчас пойду спать в свою кровать, и тебе советую сделать то же самое.

– Я тебе только что сказал, что я не могу: я не помещусь там.

– Тогда сделай так, чтобы Макс и Иисус немного подвинулись. Спокойной ночи.

Пикассо уходит и сталкивается в дверях с юношей-виолончелистом. Думаю, ему не больше двадцати. Он обменивается понимающим взглядом с официантом, располагается на стуле неподалеку от входной двери и начинает играть. Я практически сразу узнаю сюиту № 1 Баха.

– Амедео, я записал тебя для участия в следующей выставке Салона Независимых, которая пройдет в саду Тюильри. Ты доволен?

– Поль, я счастлив. Сколько работ можно представить?

– Шесть картин.

– Только картины? А скульптуры нельзя?

– Амедео…

– Да, я понял.

– Я надеялся, что ты что-то привезешь из Ливорно.

– Я напишу новое, обещаю.

Я слушаю юношу, который продолжает играть, несмотря на болтовню и шум, исходящий от невнимательной публики. Его исполнение производит на меня впечатление, я растроган. Особенно меня потрясло его безразличие к всеобщему невниманию. Он играет не для других, а исключительно для себя. Он положил свою шляпу на ближайший столик – возможно, кто-то даст ему несколько монет, – но его внимание направлено не на это, он сосредоточен только на музыке. Красота его движений содержит в себе и красоту музыки. Инструмент, композиция и музыкант слились воедино.

Когда музыка затихает, никто не аплодирует, кроме нас с Полем; мы же хлопаем до боли в ладонях. Юноша кивает нам в знак благодарности и готовится исполнить следующее произведение. Пока он не начал, я встаю и направляюсь к нему.

Я возвращаюсь на свое место и улыбаюсь Полю в знак победы.

– Что ты ему сказал?

– Что хочу написать его портрет. Сначала он отказался.

– Почему?

– Он говорит, что не может притворяться, будто играет. Я разрешил ему играть по-настоящему во время позирования.

– Он будет играть, а ты его напишешь… Это восхитительно!

Поль наливает еще выпить. В этот момент я вижу, что в ресторан зашла Кики, она нервно оглядывается по сторонам. Она тоже меня замечает, я зову ее к нам.

– Кики, любовь моя…

Она выглядит совершенно недовольной, и у нее недружелюбный взгляд.

– Я узнала от других, что ты вернулся.

– От кого?