Читаем Принц Модильяни полностью

– Тебя не должно это интересовать!

– Ты злишься?

– Я бы очень хотела не злиться.

– Что случилось? Я что-то сделал не так?

– Я же тебе сказала: я узнала от других, что ты вернулся.

– Я только что приехал. Я не знал, где тебя найти.

– Зато я знала. Я заходила к тебе домой, в «Дельту».

Мы с Полем обмениваемся взглядами и начинаем догадываться, что произошло.

– Ты знаешь, кто был в твоей постели?

– Макс Жакоб.

– Ах, и ты мне это так просто говоришь?

– А как я тебе должен это сказать?

Поль смеется.

– Он был совершенно голым.

– Что?

– Голым!

Полю, должно быть, очень весело, – а мне нет. Я пытаюсь объясниться:

– Но это невозможно. Он был полностью одет, когда я уложил его в постель.

– Ты уложил его в постель? Прекрасно!

– Но я сразу ушел. Видимо, он потом разделся.

– А я так хотела увидеть там – тебя…

Кики разыгрывает роль.

– Я люблю тебя, Кики с Монпарнаса.

– Лгун!

– Поверь мне.

– Ты предпочитаешь Макса Жакоба!

– Не говори ерунды…

Поль приходит мне на помощь:

– Это правда, я свидетель: Макс влюблен в Пикассо.

– Я сейчас видела Пикассо, на улице.

– Я знаю, он только что ушел. Я просил его заняться своим бывшим сожителем, но он отказался.

– Пабло жил с Максом?

– Как же так, ты королева Монпарнаса – и не знала об этом?

– Странный союз…

Кики, похоже, смягчилась.

– Между прочим, Макс Жакоб не сидел возле тебя, когда ты болел. Он приходил пару раз, но оставался ненадолго.

Я улыбаюсь этой милой шпильке ревности – вероятно, уже последней; блестяще сыгранная сцена скандала завершается, Кики удовлетворена.

– Посиди с нами, выпей вина.

Кики присаживается рядом со мной, Поль наливает ей вина, и все становится как прежде. Ливорно позади.

Через некоторое время вся наша компания собирается вместе, как раньше.

Виолончелист присоединился к другим музыкантам, и теперь они играют вместе. Кики ходит между столиков, к нам с Полем подсели Мануэль с Арденго, Джино Северини, Утрилло, Фудзита и новый персонаж, которого я не знаю, некто Хаим Сутин. Его привел Утрилло, и, соответственно, он его и представляет:

– Сутин родился в белорусском поселке, он плохо говорит по-французски. Он художник.

Это крупный рослый мужчина с огромными руками, детским лицом, растрепанными волосами и смуглой кожей. Я замечаю, что у сидящих рядом с новичком очень серьезные лица, практически сердитые и даже враждебные. Сперва я не понимаю причину, но вскоре становится ясно, что дело в дурном запахе – выражение лица Поля Александра это недвусмысленно показывает. Мой друг, всегда элегантный, безупречно одетый, чистый и надушенный, не привык к соседству людей со специфическим запахом. Я вижу, как он небрежно вытаскивает из кармана пиджака платок – должно быть, пропитанный парфюмом, – и подносит его к носу, чтобы перекрыть дурной запах, исходящий от бедного Сутина. Этот жест проясняет ситуацию, и, получше взглянув, я осознаю, что кожа нашего нового знакомого на самом деле не столько смуглая, сколько невероятно грязная.

Утрилло, который в трезвом состоянии – образец хороших манер, продолжает нас знакомить:

– Сутин – еврей из Минска.

Морис указывает на меня и говорит Сутину очень медленно и громко, чтобы тот лучше понимал:

– Амедео Модильяни, итальянец; он еврей, как и ты.

Сутин кивает и улыбается мне. Я с удовольствием отвечаю ему улыбкой. К сожалению, слова, произнесенные Морисом очень четко и громче обычного, были услышаны человеком за соседним столиком. Он тоже повышает голос, обращаясь к своим сотрапезникам, – так, чтобы все могли слышать, включая нас:

– Когда-то их не пускали в кафе.

Я оборачиваюсь и смотрю на него; не думаю, что я его знаю.

– Когда-то они общались только между собой, жили своими общинами, а за пределами общин их могли поселить разве что с собаками…

Я переглядываюсь с Полем. Он знаком мне показывает, чтобы я не обращал внимания, но говоривший не собирается прекращать:

– Они либо ростовщики, либо эксплуататоры, скупые и бесчувственные.

Я бросаю на него красноречивый взгляд, давая понять, что он заходит слишком далеко со своими антисемитскими стереотипами.

Однако он не унимается:

– Знаете анекдот про еврея? В общем, один друг говорит ему: «Какие красивые у тебя часы». А тот отвечает: «Они мне очень дороги, мне их продал отец на смертном одре».

Все сидящие за его столиком смеются. Я поднимаюсь и пристально смотрю на этого типа, который, по всей видимости, перепил.

– Я – еврей.

– Да, мы поняли. Я бы на твоем месте этим не хвастался.

– А ты кто такой, мудак?

Он тоже встает.

– Я тот, кто отправит тебя домой с переломанными костями.

Поль протягивает руку, пытаясь меня остановить, но поздно: я уже вскочил на стул и нахожусь выше своего противника. Я прицеливаюсь и бью его, удар приходится ему точно в ухо. Мужчина летит в сторону своего столика, опрокидывая бокалы и бутылки с вином, которое проливается на его друзей. Те тут же вскакивают, практически одновременно встают и мои друзья. Теперь мы стоим друг против друга, какое-то время сохраняя молчание. Огромный мужчина из их компании пробивается через остальных.

– Предоставьте этого еврея мне.