Я не возражаю, и он продолжает:

– Объясни мне: как ты повезешь эти статуи в Париж? Картину же просто сворачиваешь, берешь под мышку и везешь с собой.

Эта мысль меня рассмешила – Оскар же, напротив, внезапно становится очень серьезным.

– Амедео, я должен сделать признание, которое тебе не понравится.

– Тогда не делай.

– Что я буду за друг, если не буду честен?

– А кто сказал, что друзья всегда должны быть честными? Иногда они могут быть просто любезными.

– Боже мой, ты стал таким парижанином…

– Хорошо, слушаю твое признание.

– Когда ты написал, что хочешь приехать ко мне во Флоренцию, я ответил, что у меня есть дела здесь.

– Ну и что?

– У меня нет дел в Ливорно.

– Я не понимаю.

– Вначале я хотел пригласить тебя домой на обед. Но потом я подумал, что если ты болеешь, то лучше тебе не приезжать. Я хотел защитить жену и ребенка.

Он прав, и все это звучит разумно… Но все равно это признание мне совершенно не нравится.

– От заразных нужно держаться подальше – поэтому ты не обнял меня на вокзале.

– Да, поэтому. Сколько статуй ты создал в Париже? Возможно, это из-за них у тебя случился рецидив?

– Возможно.

– Рано или поздно ты тоже захочешь любви, жену, ребенка…

– Ты боишься, что я заражу всю свою будущую семью?

– А ты сам не боишься?

– Я даже не знаю, успею ли обзавестись семьей.

Я чувствую боль глубоко в груди и жар в шее и висках. Я поднимаюсь, беру табурет, на котором сидел, и запускаю его в стену. Оскара это не смущает. Я хватаю и расшвыриваю по комнате все, что мне попадается под руку: молоток, стул, бутылку воды… Разбиваю вдребезги другую бутылку – со свечой, затем кидаюсь на стол и опрокидываю его.

– Ты закончил? – Оскар смотрит на меня невозмутимо.

Я пытаюсь успокоиться; тем более что я уже разрушил практически все, что было в комнате.

– Как ты думаешь, почему я тебе это говорю?

– Потому что я заразный?

– Нет, потому что я тебя люблю и потому что ты можешь жить нормальной жизнью.

– Я? Нормальной жизнью?

– Да, ты все еще можешь.

– Ты говорил с моим врачом?

– У меня нет в этом необходимости. Ты сильный. Амедео, занимайся живописью, оставь все остальное. Никто не знает, сколько продлится жизнь, но все стараются жить как можно дольше. Ты тоже так должен делать.

– Вы все мне так говорите…

Оскар снова подходит к картине и спокойно рассматривает ее, как будто ничего не произошло, как будто мы оба и не вспылили только что.

Все, кого я люблю, думают, что я их не слушаю. Возможно, я отдаляюсь от людей, которые думают не так, как я, из страха, что они меня переубедят.

Я смотрю на Оскара; по всей вероятности, нам больше не представится случая встретиться. Я вернусь в Париж, он останется жить во Флоренции, жизнь распорядится по своему усмотрению.

– Каково это – быть отцом?

– Думаю, у всех по-разному.

– А для тебя?

– Ты правда хочешь знать?

– Конечно.

– Я боюсь умереть.

– В смысле?

– Тебя это удивляет?

– Тебе еще рано.

– Видишь? Ты не единственный.

– Но ты не болен.

– Однако я потерял отца, когда тот был молодым, – и я в ужасе от того, что мой сын тоже может остаться сиротой. Но это – мой случай; как я тебе уже сказал, вероятно, все переживают отцовство по-разному.

Мы молчим; я обдумываю его слова.

– Так если тебе не нужно оставаться в Ливорно, что думаешь делать?

– Сяду на поезд и вернусь во Флоренцию.

– Тогда я провожу тебя на вокзал.

– Как хочешь.

– А ты не хочешь?

– Да, только не нужно идти со мной на платформу.

– Почему?

– Дедо, прошу тебя: давай без этого пафоса – отправляющийся поезд, растроганные друзья прощаются через окошко… Мы друзья, но давай без этих глупостей.

– Какой ты циничный.

– Это только внешне. Внутри я очень мягкий, нежный и романтичный, как и ты.

Au revoir

Мне грустно. Три месяца пролетели как один миг, и несмотря на рекомендации врача, который настаивал на более длительном пребывании в Ливорно, Дедо решил вернуться в Париж.

Если честно, в глубине души я его понимаю. Возможно, я бы поступила точно так же. Здесь, в Ливорно, он хорошо питался, гулял у моря, отдохнул, набрал вес, достаточно поправил здоровье, – но я ни разу не видела на его лице улыбку, желание жить, безмятежность.