Читаем Принц Модильяни полностью

– Он запретил мне ваять.

– Амедео, ты же художник, какое тебе дело до ваяния?

– Я скульптор.

– Чепуха. Ты просто упрям. Если бы тебе запретили писать картины – ты бы сказал, что ты художник. Ты всегда все делаешь наоборот.

– Ты такого обо мне мнения?

– Конечно. Ты обеспеченный буржуа, но хочешь жить богемной жизнью, ты талантливый художник, но хочешь быть скульптором, ты учился в школе маккьяйоли, но кого ты больше всех ненавидишь?

– Маккьяйоли.

– Ты во Флоренции, но хочешь поехать в Венецию, а когда ты в Венеции, то хочешь поехать в Париж. Амедео, ты всегда движешься в противоположном направлении от того пути, которому должен следовать.

– Хочу заметить, что эта характеристика относится и к тебе.

– Я знаю, мы два идиота. А может, быть идиотом необходимо для того, чтобы стать художником?

– Оскар, мне кажется, именно так и есть.

– С тех пор как ты приехал в Ливорно, ты что-то сделал? Написал картину? Создал статую?

Я открываю немного шаткую, со скрипящими петлями, деревянную дверь. Внутри все в пыли. Через слуховое окно проникают лучи солнца, которые очерчивают яркий прямоугольник по центру комнаты.

– Я арендовал помещение на то время, пока буду в Ливорно; это бывший склад.

– Я вижу. Но разве тебе не говорили избегать пыли?

– Да, но просто он дешево стоит…

Оскар обходит комнату, стараясь ничего не трогать, чтобы не испачкаться. Он замечает три скульптурные головы, лежащие на полу.

– Это твои скульптуры?

– Я над ними еще работаю.

– То есть они еще не закончены?

– На самом деле они никогда не будут закончены. Мне нравится необработанный камень.

Повисает долгая пауза, во время которой Оскар внимательно рассматривает мои скульптуры. Он явно заинтересован; я не знаю, может ли ему такое понравиться, но он пытается понять замысел.

– Похожи на идолов из других культур.

– Правильно, или же на идолов первобытных обществ.

– Это поэтому лица такие вытянутые?

– Да.

– Но…

Он прерывается. Я его поторапливаю.

– Но?

– Амедео, честно говоря, при всей моей любви к тебе, эти скульптуры не стоят твоего здоровья.

– Оскар…

– Замолчи!

Он повысил голос и неожиданно стал агрессивным.

– Если врачи запретили тебе ваять, должно быть, есть причина.

– Врачи слишком много говорят.

– Ты готов рисковать жизнью? Это место – отвратительное, тут и здоровый закашляет; как ты можешь тут находиться часами?

– Лучше скажи мне что-то о скульптурах, а не об этом месте.

– Ты на пути в бездну. Остановись, пока не поздно.

– Будешь мне нотации читать?

– Очевидно, тебе их недостаточно читают другие.

– Тебе нравятся мои скульптуры?

– Какая разница? Мне не может нравиться то, что тебя убивает, идиот!

Невозможно выразиться яснее. Я не нахожу слов, чтобы противостоять его здравому смыслу.

– Попробуй поставить себя на мое место. Если бы тебя поставили перед выбором: с одной стороны – художественный шедевр, а с другой – жизнь твоего лучшего друга. Что бы ты выбрал?

Я молча размышляю, не отвечаю. Оскар не отступает.

– Не знаешь?

– Я бы выбрал то, что делает моего друга счастливым.

– Какое счастье у мертвецов? Как ты сможешь быть счастливым в гробу?

Я бы хотел ответить, но не могу.

– Когда ты закончишь высекать в камне свою лучшую работу, сколько тебе останется жить? Когда в твоих легких больше не останется места для пыли от твоих скульптур, ты будешь счастлив? Нет, ты будешь задыхаться и кашлять, любуясь своими великолепными работами.

Я молча опускаюсь на табурет. Оскар понимает, что задел меня до глубины души. Он снова начинает ходить по комнате и осматриваться, подходит к мольберту, на котором стоит картина; я накрыл ее простыней, чтобы защитить от пыли. Он снимает простыню – и выражение его лица меняется. Если до этого он просто проявлял интерес и любопытство к моим скульптурам, то теперь его глаза загорелись. Он смотрит на картину с огромным вниманием, приближается, чтобы разглядеть мазки кистью, затем отходит подальше.

– Как ты назвал эту картину?

– «Нищий из Ливорно».

– Ты самый большой дурак, которого я знаю.

– Почему?

– Ты меня спрашиваешь почему? Ты разве сам не видишь? Здесь отпечаток работ Сезанна и всех твоих путешествий на юг Италии, особенно в Неаполь. Ты очень талантливый художник.

– Я тебе не верю.

– Ты ненормальный?

– Ты это говоришь только потому, что не хочешь, чтобы я занимался скульптурой.

– Я всегда был сильнее тебя, и если ты не прекратишь валять дурака, я тебе врежу.

– Тебе правда нравится?

– Очень. Ты должен взять эту картину с собой в Париж.

– Думаешь?

– Ты ее кому-нибудь показывал?

– Только Джино Ромити.

– Да что он понимает! Он знаком только с маккьяйоли и посетителями бара «Барди». И все же: что он тебе сказал?

– Он сказал «красиво».

– И это все? Только «красиво» и ничего больше? Не слушай его, это более чем красиво, ты наложил краску таким образом, что…

Оскар не может продолжить фразу; он снова приближается к картине, чтобы получше ее разглядеть.

– Амедео, я даже объяснить это не могу.

– Даже так?

– Здесь есть та поэзия, о которой твои незавершенные скульптурные головы могут только мечтать. «Нищий из Ливорно» скоро станет «Нищим из Парижа» и принесет тебе удовлетворение и славу, поверь мне.