Читаем Оплодотворитель полностью

Несмотря на радующий глаз обеденный стол, кушало семейство, не выказывая заметного аппетита, не чередуя поглощение яств с застольными разговорами, разве что только прерывая молчание отдельными восклицаниями и репликами, главным образом в отношении достоинств закусок и наливок, которыми Николай Карлович довольно часто наполнял маленькие рюмочки. Говоря точнее, в рюмку жены ему наливать не было нужды, поскольку Дарья Алексеевна, практически, не пила, а лишь пригубив напиток, ставила рюмку на место; Эдуард Николаевич, продегустировав полной рюмкой каждую из наливок, и, отметив превосходный вкус обеих, в дальнейшем ограничивал свою дозу половиной рюмки, а вот себе старший Гессер, потрафляя своей слабости, каждый раз наливал по полной. Глядя на то, как кушает, как ведёт себя за столом и как выглядит Эдуард, Дарья Алексеевна всё более укреплялась в своём предчувствии того, что истинной причиной внезапного визита сына было не желание повидаться, а какое – то необычное и сложное обстоятельство.

Между тем Николай Карлович, вполне насытившись вкусной стряпнёй супруги, и, обретя блаженное состояние от употреблённой в изрядном количестве отличной «Вишнёвой» и великолепной «Барбарисовой», отправился в спальню дабы вздремнуть часок-другой. Мать с сыном остались наедине. Услышав со стороны спальни звук закрывшейся двери, она вкрадчиво спросила его:

– Эдик, скажи: ты ведь приехал не для того только, чтобы навестить нас с отцом? Ведь так? Я же сердцем чувствую!

– Да так, мама! Мне необходимо с тобой поговорить; выслушать твоё мнение.

Заметив на лице сына печать всколыхнувшихся каких-то мучительных переживаний, похоже перехвативших даже горло, препятствуя речи, как это часто случается в моменты волнения у заик, Дарья Алексеевна встала со стула, подошла к сыну и нежно поцеловала в голову.

– Успокойся, сынок, и рассказывай, что случилось.

– Случилось! Виктория мне изменила!

– О, Господи! Да, верно ли? Откуда тебе это известно?

– Она сама во всём призналась! Она говорила, что не может мне солгать, потому что, однажды солгав, ей пришлось бы и дальше наматывать клубок лжи. И рассказала мне всё: когда, с кем, при каких обстоятельствах, и – самое главное почему она это сделала.

– Интересно, и почему же?

– Потому, что она очень хочет родить… – и далее сын постарался очень правдиво, со всеми нюансами, пересказать матери содержание исповедальной речи Виктории.

Дарья Алексеевна снова присела за стол, облокотилась о столешницу, уткнулась лбом в сомкнутые ладони и на долго застыла в таком положении. Наконец оцепенение прошло. Она опустила руки, и, глядя на сына ясным ничем не омраченным взором тихо промолвила:

– Эдуард, ты должен понять Вику и простить.

– Понимаешь, мама, понять её, как женщину, действительно можно, да и простить, пожалуй, тоже смог бы. Но я не знаю: должен ли оставаться её мужем и становиться отцом её ребёнка, которого она намерена родить от любовника. Вот в чём проблема, мама! – Срываясь на истеричный фальцет, произнёс свой возглас Эдуард Николаевич.

– Возьми себя в руки, Эдуард, и выслушай теперь меня. Ты, ведь, не будешь отрицать, что самая большая ценность в человеческой жизни – это семья. Как говорил ещё твой дед «Только в семье человек обретает корневые смыслы бытия.» А что такое семья? Это, в основе своей, супружество! Ты, случайно не знаешь, как переводятся «Супруги» с древне – греческого?

– Не знаю. Как – то не приходило в голову поинтересоваться.