Читаем Один полностью

«Во время прослушивания предыдущей программы, когда вы рассуждали о соотношении сталинизма и советского модерна… Я с вами во всем согласен, — спасибо. — Не понимаю только одного. Почему вы утверждаете, что во Второй мировой модерн в исполнении советского народа победил архаику рейха? Просто ведь так сложилось. Совсем уже отмороженный хулиган на вас нападает — вы отбиваетесь. Вы же отбиваетесь не как христианин-модернист, а просто как человек, который хочет выжить».

Понимаете, одно дело — драка, другое — война. В войне нужна очень высокая мотивация. Так вот, мотивация советского человека во время войны не сводилась к защите своего сада и огорода — вот в этом дело. И в силу более высокой мотивации он победил. Мотивация рейха животная, очень примитивная — поиск жизненного пространства, «мы должны расширить свое жизненное пространство». Это мотивация национально-исключительная — культ силы, культ здоровья, культ эгоизма и, конечно, избавление от химеры совести. А здесь защита абсолютно высоких человеческих идеалов этому противостоит.

Избавить мир, планету от чумы —

Вот гуманизм! И гуманисты — мы.

— пишет Вера Инбер. Где, когда в осажденном Ленинграде, умирая от дистрофии… Она чудом спаслась. Вы знаете, она в это время уже немолодая женщина. И она внука потеряла и мужа чуть не потеряла. И она умудрилась там выжить, сочиняя поэму «Пулковский меридиан». Вот почему такую исключительную роль в этой Победе играли симфония Шостаковича, поэма Инбер, дневник Берггольц: это тексты, которые утверждают безусловный примат человеческого над животным.

Поэтому такие войны не выигрываются без святых вещей. А расовая теория и теория жизненного пространства святой вещью быть не может. Почитайте военные дневники Самойлова, когда они вступили на территорию Германии, когда немка приходит к нему и говорит: «Господин комиссар, я знаю, что у солдат есть некоторые потребности. Население нашего города готово выделить вам девочек». И ужас его, и брезгливость при виде этого! Всем, кто говорит, что Советская армия только и делала, что насиловала, — вы перечитайте дневники Самойлова о том, как для советского офицера постыдно, позорно было участие в грабежах, о том, с каким ужасом они думали: «Вот они с нами так, а мы с ними церемонимся? Но если бы мы с ними не церемонились, мы бы не победили». Это довольно важный момент, важный аспект.

«Прочел «Защиту Лужина». В чем собственно была экзистенциальная проблема героя? Почему главный интерес его жизни и человеческое стали вдруг взаимоисключающими?»

Да потому это и стало, что человек перестал видеть (а может быть, и изначально не видел) грани между жизнью и шахматами. Там же замечательно сказано: «Никакого Александра Ивановича не было». Лужин был, в сущности, воплощенный, олицетворенный из шахматной силы. Как для него шахматные фигуры, если вы помните, это лишь бледные тени идеальных шахматных фигур, которые способны на великие ходы, это просто грубый земной псевдоним высоких электрических шахматных сил. Лужин — это человек, который не совместим с бытом, потому что жизнь для него — это лишь маска на лице его искусства. Это, в общем, нормальное состояние художника, как бы мы к нему ни относились.

«За какие «новые территории» в литературе (кажется, вы так поясняли причины предпочтений Нобелевского комитета) получил свою премию Уинстон Черчилль?»

Игорь, ну вы прямо вот вмастили, потому что этот же вопрос я пытаюсь осветить в большой статье про Черчилля, которая выходит сейчас в черчиллевском номере, в августовском номере «Дилетанта». Я пытаюсь там объяснить, почему собственно такая роль огромная приписывается всем англоязычным миром его «Истории Второй мировой войны».