Читаем Ночь времен полностью

Вдруг глазам Игнасио Абеля открылась вся смехотворность этого разговора, в который он ввязался с совершенно неуместным азартом. Одно только присутствие при подобной болтовне лишает человека достоинства. Он увидел в шурине не фашиста, а, быть может, нечто более мерзкое, но, по крайней мере, привычное, увидел того, кем шурин всегда ему и казался: идиота. Идиота в синей рубашке, перетянутой черной портупеей, в абсурдно высоких, как у наездника, сапогах, который наклюкался дешевой газетной лирикой, как забористым низкопробным алкоголем чисто испанской выгонки типа коньяка «Пикадор» или анисовки «Анис дель Моно»; идиота, как заразу подхватившего горячку казарменных речей и возвышенной прозы, топорно переведенной с немецкого или итальянского. Увидел идиота, который в глубине души, быть может, вовсе и неплохой человек, по-настоящему любящий сестру и обоих племянников — им он приносит подарки: комиксы о войне или ковбоях для мальчика и с принцессами для девочки, мячик, куклу, что плачет, если ее наклонить; когда дети были маленькими, он сажал их себе на колени и рассказывал сказки, не находил себе места, стараясь помочь, если кто-то из них болел. А может, он был первостатейным канальей, и в таком случае Игнасио, не отнесшись к нему со всей серьезностью в силу презрения, вызванного полным отсутствием ума, совершил большую ошибку.

И вот теперь этот абсолютный идиот или первостатейный каналья облапил спину его сына, поддерживая на весу мальчишечьи руки, и наставляет его, как правильно целиться из пистолета, еще более огромного и неуместного в этих руках — тонких, почти прозрачных, как кожа на детских висках; в тех самых руках, которым не хватало силенок ни на то, чтобы удержать футбольный мяч, ни на то, чтобы на уроке физкультуры подтянуть тело на канате в гимнастическом зале; в тех самых, которые у новорожденного Мигеля были почти нематериальными, тоненькими и мягкими, как лапки у ящерки. Сид я возле детской кроватки по ночам и глядя, как поднимается и опадает тощая грудь пылавшего в жару мальчика, он боялся, что у сына воспаление легких или туберкулез. Ему было известно, что другие мальчишки, куда более крепкие, поколачивают его во дворе Школы-института, когда рядом нет сестры-защитницы. Такой далекий от любого спорта, чуть ли не с каждой загородной экскурсии возвращавшийся с солнечным ударом или с синяками, потому что скатился кубарем по склону горы, упав из-за собственной неловкости или оттого, что кто-то толкнул, а он не смог защититься; настолько погруженный в себя, так зависящий от Литы, с которой делит увлечения и игры и журналы о кино в том возрасте, когда пора бы уже водиться с ровесниками, мальчишками; слишком большой любитель отправиться в заднюю часть квартиры, в царство служанок, чтобы наслушаться от них разных историй и пристраститься к тем же плебейским песням в стиле фламенко, что во все горло распеваются во внутренних двориках под радио.

Он даже самому себе не решался признаться в том, что к его нежной любви к сыну подмешано раздражение. Слабость мальчика ему не нравилась и в то же время возбуждала не совсем здоровое желацие защитить его от всего и вся. Не отдавая себе в том отчета, он краем глаза следил за сыном, тревожась от того, чего и сам не знал. И как будто бы в силу взаимной телепатии, Мигель знал об отцовском внимании и, чувствуя, что тот за ним наблюдает, делался еще более неуверенным в себе и неловким либо поддавался волне дерзости или капризу, словно специально предназначенных для того, чтобы отец его потерял терпение, как будто мальчика неудержимо влекла к себе грядущая катастрофа. Вот и теперь, заметив в зеркале отражение отца, вместо того чтобы опустить пистолет или отдать оружие дяде, постараться по мере возможности избежать надвигавшегося катаклизма, он сделал противоположное: повернулся к отцу и стал в него целиться, а через миг на шаг отступил назад и, весь дрожа, сжался и закрыл глаза, предчувствуя физическую ярость пощечины, которая еще не опустилась на его бледное, однако уже раскрасневшееся лицо, вспыхнувшее, как в лихорадке.