Читаем Ночь времен полностью

Почти адвокат частенько менял подружек, с некоторыми из них он едва не обручился. Через одну из них он на какое-то время то ли устроился работать, то ли вот-вот должен был приступить к работе в театральной труппе «Ла-Баррака»^{90}: труппа предпочитала репертуар либо классический, либо поэтический. И для того, и для другого как нельзя лучше пришлись ко двору познания Виктора по части сценографии и света, приобретенные путем изучения зарубежных театральных журналов, издаваемых на языках, которые он уже освоил на неких импровизированных курсах с их носителями — неформальное живое общение на изучаемом языке всегда лучше рутинной зубрежки или тяжелого груза грамматики, — преодолев тем 350 самым легендарную лингвистическую тупость, на которую равным образом жаловались обе ветви семейного древа, что признавал — «с полнейшей откровенностью!» — дон Франсиско де Асис. Отправившись то ли декоратором, то ли осветителем на гастроли с этой труппой — о политической направленности которой отец его так и не узнал, отчасти по причине добросовестного невежества, отчасти потому, что полагал само собой разумеющимся, что труппа, посвятившая себя театру плаща и шпаги, а также интермедиям на библейские сюжеты, наверняка состоит из людей, придерживающихся столь же твердых реакционных взглядов, как и он сам, — Виктор не смог явиться на итоговые экзамены на одном из двух факультетов, где обучался, а то и на обоих. Но это не имело никакого значения, поскольку раз уж он все равно пошел работать, то теперь нет нужды срочно обзаводиться дипломом в целях трудоустройства. А уж в том почти невероятном случае, что практически уже гарантированного ему места в патентном бюро он не получит — в силу своей бесконечно доброй и широкой души Виктор иногда чрезмерно полагался на обещания друзей, впоследствии горько разочаровываясь, — не сможет ли Игнасио Абель подыскать ему какую-нибудь временную работу в строительном отделе Университетского городка или в архитектурном бюро у кого-нибудь из коллег или обратиться с вопросом о вакансиях к доктору Хуану Негрину или какому-нибудь другому высокопоставленному чиновнику-республиканцу, с которым у него хорошие отношения? Разве теперь в Испании все целиком и полностью не зависит скорее от политического влияния, чем от личных заслуг, какими бы замечательными они ни были? В особенности в случаях, когда человек — выходец из семьи монархической, семьи с «глубокими испанскими и католическими корнями», как провозглашал дон Франсиско де Асис звучным, как орган, голосом за семейной трапезой, распространяя во все стороны, в силу своей горячности, а также по причине того, что вещал с широко открытым ртом, фонтаны слюны и грады крошек? Однако Адела хорошо знала, что мужа ее на эту удочку не поймать и ей придется набраться мужества чтобы сначала слегка намекнуть, что положение ее брата на данный момент далеко не столь блестяще, как может показаться, по причине нескольких опрометчиво взятых на себя финансовых обязательств. Он, конечно же, поймет, на что намекает Адела, но не сдастся: сделает вид, будто все понимает, но не сократит ее крестный путь ни на шаг, не избавит ее от этого унижения — просить. Чрезвычайно деликатно муж произнесет какую-нибудь нелепость — она у него всегда наготове. Если Виктор говорит на стольких иностранных языках и обладает столь разнообразными талантами, то почему так и не смог сам найти по меньшей мере канцелярскую работу? И почему дон Франсиско де Асис не устроит его хотя бы посыльным в какую-нибудь провинциальную депутацию?